Читаем Вольтер онлайн бесплатно

Если бы отец мог предвидеть, что литература не помешает, но поможет его младшему сыну приобрести огромное состояние, стать самым знаменитым человеком Европы, некоронованным королем, а сын — что юриспруденция заслужит ему как адвокату справедливости не меньшую признательность современников и потомков, конфликта между королевским советником, казначеем и сборщиком пеней Счетной палаты метром Франсуа Аруэ и Франсуа Мари Аруэ могло бы не произойти.

Но недаром Бальзак устами Кинола заметил: «Если» — это те лошади, на которых изобретателя везут на кладбище». Ни отец, ни сын Аруэ не предвидели, и литература и юриспруденция враждовали. Враждовали не только они.

1711-й Коллеж Луи ле Гран окончен. Отец определил Франсуа Мари, как тот ни сопротивлялся, в школу правоведения. Еще раньше, в 1706-м, крестный и воспитатель, аббат-либертен, вольнодумец Франсуа де Кастанье Шатонеф ввел мальчика в общество «Тампль». Какое забавное чередование! Всю неделю его обучали святой вере отцы иезуиты. По воскресеньям он брал уроки безбожья, причем тоже преимущественно у духовных лиц. Теперь же Аруэ-младший — полноправный член общества или кружка.

Название двузначно. «Тампль» по-французски — «храм». И это действительно храм — поэзии, хорошего вкуса, вольнодумства. Но «Тампль» — это и название парижского дворца опального вельможи, храброго полководца, генерал-лейтенанта, герцога Филиппа Бурбона де Вандома, внука Генриха IV и его окутанной легендами, как и сам король, возлюбленной, Габриель д’Эстре. До начала XVIII века, подобно своим предкам, Вандом был и верховным приором ордена Мальта. Орден собирался в Тампле.

Франсуа Мари был представлен герцогу еще воспитанником лицея. Но познакомился с хозяином Тампля только в 1715-м, после смерти короля-солнца. Герцог был в ссылке. Но дух Вандома, верховного приора либертинажа конца царствования Людовика XIV, витал во дворце, где собирались на свои знаменитые ужины члены кружка.

Либертинаж — от французского слова «liberté» — «свобода» — зародился много раньше. Аристократическое свободомыслие прошло через весь XVII век. Карл Маркс не раз называл его мостом от «века Людовика XIV» к «веку Вольтера», чего сам будущий Вольтер, конечно, тогда знать не мог.

Примечательно, что и слово «либертинаж» тоже сразу приобрело двойное значение — и «свободомыслие» и «распущенность». Двузначность носила полемический, враждебный характер. Противники либертенов утверждали — тот, кто позволял себе отступать от религиозной догмы и авторитарной морали, делал это лишь для того, чтобы сбросить всякую нравственную узду. Реакционеры намеренно смешивали вольнодумство с «озорным безбожием» некоторых молодых аристократов, уже в начале XVII столетия откровенно кощунствовавших по отношению к религии и столь же откровенно предававшихся пороку. На самом деле «озорное безбожие» не имело ничего общего с подлинным философским либертинажем, наследующим вольнодумству Возрождения. Либертены опирались на Монтеня. Их «евангелием» был трактат ученика этого философа Шарона «О мудрости», написанный около 1615 года.

Философские воззрения либертенов балансировали между пантеизмом, деизмом и атеизмом; последним, правда, реже всего. Вслед за Монтенем и Шароном либертены сводили философию с небес на землю, отделяя ее от теологии и заменяя бога человеком. Нормой человеческого поведения они объявили следование природе, а законы природы отождествляли с мировым разумом и справедливостью. Это восходило к гуманизму Ренессанса, его культу жизни, земных наслаждений и имело корни, еще более глубокие, в учении античного философа-материалиста Эпикура. Не случайно либертена уже начала следующего столетия, учителя Франсуа Мари, поэта Шолье называли «Анакреоном «Тампля», имея в виду его близость к эпикурейской лирике греческого певца наслаждения, чье имя стало нарицательным.

Эпикуреизм, понимаемый возвышенно, а не вульгарно, объединял наслаждение с добродетелью, трактовал его как уважение человека к себе, способность подняться над превратностями судьбы.

Именно такой эпикуреизм воспринял будущий Вольтер от старших членов «Тампля». А к либертенам эпикуреизм перешел от плеяды философов Возрождения, не Только французского, но и итальянского, английского… От Монтеня — непосредственно и через Шарона… Но и от Лоренцо Валла, Веспуччи, Томаса Мора…

Нельзя хотя бы не упомянуть и о французском философе-материалисте Гассенди, неутомимом противнике философии схоластической. Он шел дальше Декарта, чья слава в веках много громче. Декарт воевал со схоластикой, противопоставляя ей разум, Гассенди — опытное знание. «Чувства, — провозглашал он, — никогда не обманывают». Поэтому всякое суждение разума должно опираться на показания чувств. Декарт отделял мысль от материи. Гассенди критиковал его дуалистическую метафизику и вслед за философами древности Эпикуром и Лукрецием считал — в основе всего лежит материя.

Что же касается свободомыслия «Тампля», оно было взращено не одним эпикуреизмом либертенов XVII столетия, но и скептицизмом Пьера Бейля, автора «Исторического и критического словаря», где автор подверг разрушительному сомнению все религии и религию как таковую, не делая выводов сам, но подводя к ним читателя. Просто поразительно, как один человек мог написать такой колоссальный труд! (Издание 1820 года состоит из 20 томов.) Теперь и мы получили впервые возможность прочесть его «Словарь» на русском языке, хотя и не полностью.

Скептиком был и Монтень.

Но, может быть, самое важное не происхождение взглядов «Тампля», а то, что его эпикурейская, анакреоническая лирика, знаменитые ужины и вольнодумные разговоры служили открытым вызовом официальному ханжеству и мракобесию двора престарелого Людовика XIV.

Немало нагрешив за свою долгую жизнь, король-солнце к концу царствования подпал под полное влияние религиозной и чопорной Ментенон. Недаром, тяготясь из-за своей набожности незаконной, греховной связью даже с его величеством, мадам не захотела довольствоваться положением первой официальной фаворитки, как довольствовались не только скромная Лавальер, но и властная Монтеспан. Вероятно, по настоянию Ментенон Людовик с ней обвенчался, хотя и тайно. Ей помогло, конечно, и то, что король к этому времени овдовел. Мадам же овдовела давно. Ее муж, писатель Скаррон, автор «Комического романа», был калекой. Это давало современникам основание думать: хотя и воспитанная в строгих правилах, маркиза Франсуаза д’Обинье вступила в брак больше для его друзей. Прошлое этой святоши тоже отнюдь нельзя было считать безгрешным.

Не случайно короля и Ментенон венчал духовник его величества, иезуит Ла Шез, глубокой ночью совершив тайную мессу в одном из кабинетов Версаля. Так же не случайно мадам добилась, чтобы преемником престарелого Ла Шеза был избран иезуит из иезуитов, отец Телье, чье влияние на Людовика XIV оказалось наиболее пагубным.

Сейчас же вернемся к королеве из королев, прозванной современниками Султаншей. Выбор короля на этот раз многим показался странным. Уже к началу их сближения Ментенон была достаточно пожилой женщиной, на три или на четыре года старше самого Людовика. Несмотря на аристократическое происхождение, мадам так долго занимала положение настолько скромное, что его можно назвать даже униженным… Это не меньше заставляло удивляться неожиданному возвышению вдовы Скаррона. Нашлись при «большом», то есть королевском, дворе и злые языки, говорившие — на самом деле мадам якобы лишь сводила его величество с более молодыми и привлекательными женщинами.

А сколько прежде ходило слухов о придворных девицах и дамах, деливших августейшую постель! Причем достаточно было такому слуху возникнуть, чтобы перед счастливицей склонялись так же низко, как перед фавориткой открытой, официальной. Особенным почетом, большим, чем сама королева, порой искавшая ее покровительства, пользовалась мадам де Монтеспан (предшественница де Ментенон), хотя, по-своему заботясь о соблюдении приличии, видимости нравственности, Людовик афишировал знаки супружеского внимания к забитом Марии-Терезии. У Монтеспан и покои были куда роскошнее, чем у королевы Франции, и шлейф фаворитки носил не простой паж, но герцогиня, и охрана состояла из специально назначенных дворян. Правда, в начале ее фавора король старался не обнаруживать совсем уже вопиющей безнравственности, двойного прелюбодеяния: Монтеспан была замужем. (И супруг ее, маркиз, не боялся устраивать сцены ревности обожаемой жене и даже коронованному сопернику.) Поэтому Людовик пользовался любившей его, бескорыстной и непритязательной Лавальер как ширмой — впрочем, весьма прозрачной. Потом ширма была снята.

Примечательно, что король больше, чем законных, любил своих побочных детей. Объяснение тому двоякое. Можно предположить — это пристрастие происходило оттого, что законные дети считались «детьми Франции», а незаконные принадлежали только отцу. Но можно найти причину этой любви и в другом. Король, как широко известно, говорил: «Государство — это я». Легитимизируя побочных детей, провозглашая сыновей от фавориток принцами, он тем самым утверждал свою самодержавную, абсолютную власть. Собственной волей приравнивал легитимизированных принцев к принцам крови, законным представителям династии.

Особенное значение это приобрело после смерти дофина, единственного сына Людовика XIV и Марии-Терезии, а затем и внука, герцога Беррийского, когда наследником французского престола стал малолетний правнук короля — будущий Людовик XV. Еще раньше его величество женил принца крови, сына своего брата, Филиппа Орлеанского-старшего и внука Людовика XIII, то есть «внука Франции», герцога Шатрского, вошедшего в историю под именем Филиппа Орлеанского-младшего, регента, на мадемуазель Блуа, своей побочной дочери от Монтеспан. Это тоже имело немалые последствия.

Но так или иначе забота короля о незаконных детях создавала видимость добродетели: чадолюбие всегда считалось ее признаком.

К тому же Людовик XIV не одобрял извращенного разврата, преследовал и наказывал тех, кто был в нем уличен.

Эти приступы «нравственности» — разумеется, весьма своеобразной — объясняют, почему выбор короля уже в конце 70-х годов XVII столетия пал на Ментенон и в особенности влияние, которое она постепенно приобретала на него и на ход государственных дел. Ее владычество, продолжавшееся тридцать два года, до самой смерти Людовика, оказалось самым длительным и самым могущественным.

Властолюбие все больше соединялось в монархе с набожностью. Иезуиты сумели его убедить: «Всякое иное религиозное учение… посягает на власть короля и заражено независимым и республиканским духом» (Сен-Симон, «Мемуары»), а сами эту власть, в полном согласии с Ментенон, себе подчинили.

А «большой двор» с сожалением вспоминал о веселых днях Лавальер и пышности времен Монтеспан. Чистота нравов, а точнее — мрачная чопорность, томительная скука, введенная Ментенон, «большому двору» не нравилась, но он вынужден был им подчиняться так же, как «малые дворы». И вспомнить только, что перед своим возвышением она была гувернанткой детей короля от Монтеспан! Ее письменные отчеты о своих воспитанниках и привлекли внимание Людовика. А потом вдова Скаррона стала поверенной и советчицей своей патронессы, для того чтобы ее заменить.

Но теперь даже все беседы короля с его министрами велись в апартаментах мадам де Ментенон. Внешне, правда, она держалась весьма скромно. «Очень редко, — свидетельствует Сен-Симон, — вставляла свое слово; еще реже это слово имело существенное значение». Но зато заранее договаривалась с министром, и он никогда не решался противоречить ее желаниям. Без мадам не решались ни одна милость, ни одно назначение. Это же относилось и к большинству других, более важных государственных дел. Действовала она всегда очень ловко, предоставляя его величеству думать, что он решает все единолично, хотя на самом деле решал меньше всех, кто управлял государством, управляя его главой.

Такова была обстановка при «большом дворе», а круги от этого центра расходились широко тогда, когда Франсуа Мари кончил коллеж и стал членом кружка. Прежнее веселье и распущенность зато не только сохранились, но и возросли при дворе Филиппа Орлеанского-младшего, ненавидимого Людовиком и его морганатической супругой.

Недаром они окрестили либертенов «Тампля» «фанфаронами порока». А порок для короля и Ментенон воплощался в Орлеанском и его тезке и друге, Вандоме, под чьим командованием принц служил во время войны за испанское наследство. Иначе как «приспешниками сатаны» и тоже «фанфаронами порока» оба Филиппа высочайшей парой не назывались.

Уже то, что членами «Тампля» были духовные лица — аббаты де Бюсси, Куртен, Сервьен, Шолье, Шатонеф, — служило подчеркнутым вызовом ханжескому двору и церкви.

Все они или принадлежали к знатным фамилиям, или находились с ними в свойстве. Так, к примеру, аббат Сервьен был шурином Сюлли-старшего и дядей младшего… Аристократический характер оппозиционного кружка явствовал и из того, что в него входили герцоги — де Сюлли, де Фронзак, д’Арамбер, маркизы — Комартен де Сент-Анж, де Ла Фар, или Лафар, кавалер, а позже герцог де Сюлли, кавалер Эдди. Самым знатным из них был принц Конти, принадлежавший к боковой ветви королевской фамилии.

Не все либертены «Тампля», как положивший начало французской «легкой поэзии» Шолье, Лафар, Куртен, Сервьен, писали стихи или песенки. Но все знали и любили литературу, все были людьми широко образованными и свободомыслящими.

Самую громкую славу кружку принесли поэты Шолье и Лафар. Аббат Сервьен не блистал так, как они, зато заставил хохотать весь Париж, исполнив на сцене оперы рефрен во славу короля, но с двусмысленно перевернутыми словами. Его живой ум, обширные познания, сочетающиеся с прекрасными манерами, не вызывали ни в ком сомнения. В Академию Сервьен был избран, очевидно, не только за песенки, но и за талант собеседника, весьма ценившийся в те времена. Правда, за то же самое незадолго до смерти Людовика XIV «фанфарон порока» в сутане вынужден был сменить кресло «бессмертного» на менее мягкую скамью в Венсеннском замке. Вот почему туда и направил свое «Послание» ему Франсуа Мари.