Читаем Война моё ремесло онлайн бесплатно

— Глебыч, уходи оттуда!! Слышишь меня?! Всем на выход, третий узел рвёт, всем на выход!!

Я уже бежал, а рация колотила меня по бедру и орала голосом сменного диспетчера, который за восемь лет ни разу не повышал тона выше «примите к сведению», и одного этого мне хватило. На бегу сорвал её, вдавил тангенту, бросил, что принял, повесил обратно. Спорить в эфире смысла нет, там слышно через слово.

За третьим пролётом я его разглядел. Облако лежало под эстакадой низко, по самому полу, мутное по краям и желтоватое внутри. Разбухало оно на глазах. Вентиляция гнала его ровно на жёлтую разметку, по которой мне и надо было идти. Потянуло сладковатой хлоркой, будто в прачечной опрокинули разом весь месячный запас. В глотке засвербило ещё за двадцать шагов.

У второй колонны торчали двое моих стажёров и пялились на это дело, как на телевизор. Ни один не догадался надеть маску. Меня подбросило.

— На выход! Оба! — Орать в цеху я научился так, что слышно даже поверх вентиляции. — Восточные ворота, вверх по лестнице, на эстакаду, там ветер! Бегом!

Тот, что повыше, шагнул было ко мне. Помогать собрался. Я сгрёб его за воротник, развернул носом к воротам.

— Куда?! Ты мне здесь не нужен, вали! Живо, мать твою!

Он рванул, а второй заскользил следом по настилу, потерял каску, вернулся за ней. Я заорал ему в спину такое, что он про неё забыл. Аварийной бригаде идти с промплощадки восемь минут по регламенту, на деле двенадцать.

Течь была не одна. Свой третий узел я мог перекрыть за минуту и уйти к пацанам на эстакаду. Никто бы мне слова не сказал, ни один инспектор в стране. Только за северной стеной цеха начинались жилые кварталы. Восемьдесят метров до первых балконов вместо трёхсот положенных, а фамилию человека, который расписался в акте согласования застройки, я помнил наизусть. Гурьев. Он всего лишь поставил подпись. Между складом реагента и детскими качелями осталась полоса тополей.

Глаза резало уже здесь, у колонны, за десяток шагов до края. Я натянул полумаску и пошёл по разметке в облако.

Первый маховик пошёл легко, а второй закис в подтёках и стронулся только с третьего рывка, я довернул его до упора и посчитал обороты. Недокрученный вентиль хуже открытого, на открытый смотрят, а недокрученный так и течёт. Фильтр к тому времени уже сдал. Такая полумаска держит четверть часа, и то если травит помалу. На моём участке несло от души, и знал я это ещё в щитовой.

На третьем узле мне подожгло гортань изнутри, будто по ней провели наждаком и плеснули сверху кислоты. Во рту сделалось ржаво. Я кашлянул, в маску брызнуло тёплым, по подбородку потекло. Стало окончательно ясно, что лёгкие мои уже разъедает собственной сыростью.

Четвёртый маховик я закрывал с колена, обеими руками, упираясь плечом в трубу. Резьба шла туго, но я дожал его до конца. Все четыре точки были перекрыты, участок отсечён по подаче, и это единственное, что я за весь вечер сделал правильно.

Обратно, ко второй колонне, я прошёл шагов пятнадцать, потом ноги кончились. Сполз спиной по бетону. Воздух стал заходить в меня и не доходить. Он упирался в середину горла и возвращался с кровью. Гул вентиляции отодвинулся куда-то в соседнее помещение…

А в голове стоял журнал инструктажа за июнь. Он лежал в щитовой, в верхнем ящике стола, с пустой графой напротив моей фамилии. Виктор Глебович Раевский, тридцать пять лет, инженер по промышленной безопасности, начальник смены, а журнал за июнь так и не подписан, и мне ведь двадцать раз напоминали, и я всё откладывал, и теперь его подпишут задним числом, и подпись будет не моя, и

[Критическая гипоксия. Разрушение альвеол. Запуск протокола «Адаптация Плоти». Потребление резервных калорий...]

Рот у меня был забит землёй.

Первый вдох не прошёл вовсе, земля стояла в глотке пробкой. Рвануло меня тем же самым ужасом, что минуту назад у колонны. Я выплюнул её вместе со слюной и песком. Вдохнул. Воздух прошёл насквозь, до самого низа. Отпустило меня ещё до того, как я сообразил, где нахожусь. Горло драло и тут, только всухую, без кислоты. Лежал я лицом вниз, ноги придавило по бёдра, на лопатки давил вес, левую щёку холодило мокрой глиной. Над самой головой перекликались короткими рублеными фразами по-немецки, так что я замер и не сразу заметил, что в правом кулаке сжимаю деревянный черенок, короткий, обмотанный тряпкой под самой ладонью. Пальцы не разжимались, их так и заклинило.

Наверху рвано грохотало, а в провалах между разрывами по дну хода топотали сапоги. Потом над бруствером встала ракета, белый свет качнулся и пополз, потянув за собой длинные тени по осыпи. В двух шагах от моего лица проступил человек. Лежал он ничком, у головы валялась смятая мягкая фуражка, а на суконном погоне тускло желтел выведенный по трафарету номер. Он не шевелился, а дальше за ним в глину упирался сапог. Я повёл взгляд выше: серая шинель, перехваченная ремнём, качнувшийся у бедра приклад, а на голове под чехлом остроконечный шишак.

— Los! Los, weiter! — пролаяли дальше по канаве, гортанно, с придыханием. Человек надо мной шагнул на этот крик.

Он прошёл вплотную, глядя себе вперёд. Я был для него комком земли с торчащей рукой, куском осыпавшейся насыпи. Рядом коротко и сухо лязгнуло железо, в три такта. Винтовочный затвор. Я узнал его на слух, не успев подумать, чей он и куда сейчас смотрит ствол. Я весь подобрался разом.

Потом ударило изнутри, кровь пошла горячая и вязкая, будто в вену загнали кипяток, в челюсти встал металл. Все звуки придвинулись и разложились по местам: слева хрип, справа возня, за спиной сыпалась земля.

[Угроза жизни. Компенсация ресурсов. Плотность мышечных волокон: +20%. Болевая чувствительность: −40%. Потребление резервных калорий...]

Прибор сработал сам. Сообщили мне постфактум, сухой строкой, как докладывает о себе аварийная автоматика. Я успел подумать, что оборудование, принимающее решения за оператора, я на своём участке не терпел никогда. Списать всё на бред умирающего мозга было бы проще всего, только бред не выводит процентов.

Думать дальше было некогда, и я взялся за работу тем, что уже держал в руке.

Замах у меня вышел в четверть, из грязи, из-под плеча. Я достал немца по опорной ноге, под колено сзади, повыше голенища. Он подломился и сел. Второй раз приложил сверху, в шею, где под воротником шинели ничего не мешает, после чего он затих. Из завала торчала винтовка, длинная, нелепо длинная, с примкнутым игольчатым гранёным штыком, какой я видел разве что в музее да в кино. Трёхлинейка. Я подтянул её за ремень, упёр приклад в осыпь и выдрал ноги, обдирая колени о корень; так она и осталась стоять.

Кашель догнал меня, едва я встал на четвереньки: лающий, ржавый, из-под самой грудины, будто лёгкие тут пожгли задолго до меня. Согнул пополам и держал секунд десять.

Дрались в окопе молча, орать было некогда. Ход шёл узкий, в плечо шириной. Протискивался я по нему боком, задевая локтями обе стенки. Люди в такой тесноте сходились вплотную, так что штык здесь годился не больше оглобли. Своих я различал по силуэту: круглая мягкая фуражка против островерхой каски. Ещё по речи, потому что материли тут по-русски, а командовали по-немецки. Ветер тянул с их стороны и нёс кислую пороховую гарь, от которой снова начинало першить в глотке.

Мимо меня протолкались двое наших. Один на ходу пихнул локтем в спину.

— Коли ноги держат, так не стой в проходе!

Я не знал здесь ни одного имени, даже собственного, понятия не имел, где мы стоим и что это за война, а свободной секунды разбираться мне тут никто не дал. Зато я знал другое, до того удобное, что мне стало противно от самого себя. Если меня сейчас ранят в голову, лучшего прикрытия не придумаешь. Контузия, память отшибло, ничего не помню, вашсокбродь. Человека с разбитой башкой проверять никто не станет.

Ладонь под тряпкой на черенке была уже мокрой. Кожу с неё сорвало на первых же ударах, дерево теперь ездило по мясу. Левый сапог оказался велик на размер, пятка в нём гуляла. На каждом шагу я поджимал пальцы, чтобы не оставить его в глине. На повороте меня повело, я чуть не сел на дно и удержался на руке.

Разгибаясь, я прошёлся взглядом по стенке: отвесная, гладкая, ухватиться не за что. Смешно и погано мне сделалось разом. Землю из окопа вывалили на переднюю кромку сплошной грядой и не разровняли, а выхода наверх на полсотни шагов не нашлось ни одного. Люди сидели в яме глубиной в свой рост с лишком. Выйти из неё можно было только там же, где вошёл. У себя на участке я закрывал цех и за меньшее!

Мальчишку я углядел, когда небо над ходом опять залило белым.

Сидел он под стенкой, привалившись плечом, держался ладонью за левый бок, а между пальцев у него было черно. Совсем сопляк, безусый, губы шевелятся, а над ним стоял человек в шинели и как раз перехватывал винтовку, чтобы ударить сверху вниз, коротко и буднично, как гвоздь в неудобном месте.

К тому, что в шинели, я успел раньше, чем додумал зачем.

Взял его на замахе, сбоку, по локтевому суставу. Винтовку он выронил и заорал. Второй раз я работал уже по лежачему и постарался сделать это быстро, потому что за изгибом хода слышно было ещё двоих. Мальчишка таращился на меня снизу вверх и лопотал часто, захлёбываясь, а грохот всё глушил, и ни слова я не разобрал.

Утащить его я не мог, из-под ладони натекло уже прилично, а волоком по дну из него выдавило бы остальное. Да и куда его тащить, на чём? Зато место оказалось подходящее. Слева стоял траверс, справа обвалилась стенка, так что вдвоём тут было не пройти. Вся арифметика сходилась ровно на этом, безо всякой доблести.

— Лежи, — прохрипел я ему. — Лежи и держи рукой. Крепче держи.

Первый вывернулся сразу, из-за поворота, и шёл неудобно, боком, потому что здесь широко не размахнёшься. Я пропустил его штык вдоль стенки, зажал ствол под мышкой и отработал снизу, в подбородок, а дальше пришлось добавить сверху.

Потом стало тихо, если тишиной считать грохот в двухстах шагах.

Впереди переговаривались вполголоса, и по звуку выходило, что они перезаряжаются. Я стоял, упираясь спиной в глину, и считал: у меня одна лопатка, трёхлинейка осталась стоять в осыпи там, где я выбрался, чужая винтовка валяется в трёх шагах под трупом, и лезть за ней означает выйти из теснины на открытое. Патронов в подсумке я не проверял, а проверять было некогда. Дыхание не восстанавливалось, оно шло верхом, коротко. В груди при каждом вдохе поскрипывало, будто там работал несмазанный клапан.

И вот тут кашель меня и подловил. Он вырвался сам, громко, на весь участок, я зажал рот ладонью, но было уже поздно. За поворотом замолчали и двинулись на звук.

Их было двое. Первого я встретил за траверсом, на его шаге, достал по кисти, а потом сверху, отчего он и ушёл под ноги напарнику. Тот оказался быстрее: штык распорол мне левое предплечье вдоль, от локтя, неглубоко, но длинно, а следом рассадило щёку углом приклада. Я довернул корпусом и закрыл его в два движения. Боль от предплечья дошла до меня тупо и с большим опозданием. Кровь потекла по лицу, защипало. Сразу же захотелось её вытереть, только нечем.

Мальчишка внизу уже молчал. Я тронул его сапогом за ногу. Он дёрнулся, и меня отпустило: живой.

Третьего захода не случилось: дальше по траншее ударили залпом, потом заорали в несколько глоток по-русски, длинно и матерно, а у немцев засвистели.

— Zurück! Zurück!

Атака просто выдохлась, видно, не хватило им людей и времени, а я тут был сбоку припёка.

В проходе сделалось пусто, только неподалёку от меня мужик в разорванной гимнастёрке сел на дно, сложил руки на коленях и заплакал ровно, по процедуре. Плач его никому не мешал: дальше по ходу кричали санитаров, а за траверсом матерились на затвор, который забило глиной, и колотили по нему прикладом.

Меня начало трясти.

Сначала пошли руки, черенок вывернулся из кулака и упал в грязь, а поднять его я уже не смог, пальцы гнулись, но не держали. Следом прошибло холодным потом, от загривка вниз по спине. По краям всё начало темнеть и сужаться, звуки отодвинулись…

[Резервные калории исчерпаны. Компенсация прекращена. Уровень глюкозы: критический.]

Оборудование выставило счёт и взяло за работу тем, чего в запасе не было, и теперь тело сжигало само себя. Укладывалось всё это в одно слово из другой моей жизни: гипогликемия. Меня уронило на колени рядом с мальчишкой, я упёрся лбом в стенку и удержался ещё на пару вдохов. Потом надо мной затопали сапоги, меня подцепили под мышки и потянули вверх.

— Э-этого… — я мотнул головой вниз, туда, где он лежал, и не узнал собственного хрипа. — Этого первым. У него бок.

Ответили сверху. Что именно, я уже не разобрал…

Разбудил меня голод.

Тянуло по-звериному, до сведённых челюстей и мелкой дрожи в руках. Я лежал на дощатых нарах в землянке, под низким накатом. С бревна надо мной свисала земля на корешках. Пахло карболкой и мокрой шинелью, а из дальнего угла несло гнилью, причём весь этот запах стоял неподвижно, потому что воздух шёл сюда из одного места, из-за брезента на входе: ни продуха, ни вытяжки, десяток дышащих людей в яме, накрытой брёвнами. Отметил я это машинально и только потом удивился, что вообще отмечаю. Между нарами горел огарок в консервной банке. В его свете сосед через проход неторопливо давил вшей, снимая их с ворота по одной.

На чурбаке у изголовья стояла кружка и лежали два сухаря. Я сжевал оба, не разобрав вкуса, вместе с песком, который в них попадался, и запил водой, отдающей железом, отчего стало мне только хуже. Санитар, проходивший мимо с ведром, притормозил и оглядел меня.

— Вы бы полегче, господин унтер-офицер. Со вчерашнего лежите пластом, я вас уж отходящим считал…

— Дай ещё.

Он приволок полкотелка холодной каши с салом. Я выгреб её пальцами, потому что ложки не нашлось, и не разобрал ни соли, ни жира, только желудок наконец получил хоть что-то. Санитар стоял над душой и смотрел, как я ем, прикидывал, похоже, сколько ещё в меня влезет. Потом подхватил ведро и убрёл молча.

Руки у меня были чужие.

Я знаю на ощупь, как ведёт себя отлежанная рука. Тут было другое. Кисть шире моей, пальцы короче и толще, мозоли лежат поперёк ладони, под самыми суставами, набитые за годы длинной рукоятью. Правая ладонь содрана до мяса и замотана, левое предплечье перевязано от локтя, повязка на нём уже промокла. Щёку стянуло коркой, и, когда я её потрогал, пальцы прошли по ровной царапине от скулы вниз. В изголовье лежала свёрнутая гимнастёрка. Я подтянул её к себе и нащупал на погонах по одной поперечной нашивке. Значит, санитар не оговорился. И ещё грудь. На вдохе в ней глубоко сипело, а стоило набрать полную, как изнутри выламывался кашель.

Под ногтями всё ещё чернело.