Читаем Вивиен Ли онлайн бесплатно

В 1967 году, через несколько месяцев после смерти Вивиен Ли, автор новой биографии знаменитой актрисы, Гвен Робинс, делилась с читателем двумя поразительными наблюдениями: во-первых, одна из молодых англичанок на вопрос: «Что вы знаете о Вивиен Ли?» — ответила неуверенным: «Кажется, она была актрисой?»; во-вторых, полная правда о героине Робинс может быть обнародована лет через сто, не раньше, когда не будет в живых остальных участников драмы Вивиен Ли.

Что касается «короткой» памяти некоторых англичан, в этом нет ничего экстраординарного. Даже наоборот — такова логика Общества потребления. Сегодня памятью управляют средства массовой информации, а печать, радио и телевидение Запада живут сегодняшним днем, минутой. Как ни велик человек, вчерашняя слава не пропуск в настоящее. Средства массовой информации тут же «изымают» из обращения имена тех, чье искусство, судьба или трагедия еще недавно привлекали интерес массового зрителя или читателя.

Можно, конечно, негодовать (Вивиен Ли была одной из самых ярких актрис английской сцены на протяжении трех десятилетий, а ее участие в таких фильмах, как «Унесенные ветром», «Леди Гамильтон» и «Трамвай «Желание», принесло ей мировое признание в эпоху, когда кино Запада не жаловалось на недостаток выдающихся актеров), но у индустрии развлечений свои законы и возмущение не поможет. Тем более что Робинс ошиблась — настоящие поклонники искусства (в том числе и молодые англичане) помнят и любят Вивиен Ли и до сих пор стоят в очередях на фильмы с ее участием.

Не забыл Вивиен Ли и мир «шоу-бизнеса»: оказалось, что спекуляция на личной жизни актрисы может принести деньги даже после ее смерти — как прежде спекуляция на ее преданности профессии актера или на ее болезни. «Правду» о Вивиен Ли опубликовали не через сто лет, а гораздо раньше, и никого не волнует, что в погоне за деталями личной жизни авторы новых книг оставили без внимания великую актрису.

Хорошо известно, что Вивиен Ли испытывала брезгливое чувство к рассказам о «частной» жизни знаменитостей и к любителям подобных рассказов. Не один раз актриса убеждалась в том, что интерес далеких от искусства людей пера к жизненным мелочам и сплетням оборачивался не только профессиональной безграмотностью, но и большой, бесстыдной ложью. Увы, она не избежала общей участи, и, если Г. Робинс понимала под «полной правдой» модное и, но сути, аморальное зубоскальство в связи с глубоко личными переживаниями Вивиен Ли, она, к сожалению, ошиблась. Если же речь шла о том, чтобы воссоздать правдивый портрет художника и человека и по достоинству оцепить след Вивиен Ли в искусстве Англии XX века, Робинс, вероятно, права и британцам придется подождать.

Искусство Вивиен Ли — актрисы уникального дарования, душевности и красоты — достойно не меньшего внимания, чем жизненный путь других выдающихся англичан, ее современников и современниц. Жизнь истинного художника (не только биография, не только творения, но и все, что предшествует, сопутствует и следует за творческим актом, все, что связывает в единый драматический узел искусство и жизнь) — сама по себе притча, а разгадка ее увлекательнее и сложнее любого романа. Обращаться к ней ради любопытства — пошло. Проникнуть в ее суть — трудно.

Меньше всего автор этой книги хотел ограничиться собиранием фактов, хотя на это и ушло немало лет: многие сведения требовали тщательной проверки, даже если они исходили из такого авторитетного источника, как биография Вивиен Ли, записанная с ее слов журналистом Феликсом Баркером в 1952 году. Опирающиеся (нередко в самом прямом смысле слова) на книгу Баркера биографии Гвен Робинс и Энн Эдвардс нуждались в гораздо более критическом отношении: не будучи профессиональными искусствоведами, обе журналистки сложили свои работы из непроверенных, не всегда авторитетных и чаще всего субъективных свидетельств.

В самой трудной, нередко напоминающей детектив, работе — установлении истины, выяснении действительных причин, последствий и взаимных связей, раскрывающих внутренний смысл хотя бы основных событий в жизни Вивиен Ли, неоценимую помощь оказал небольшой сборник собранных критиком А. Дентом воспоминаний коллег актрисы. Как будто случайная, мозаика книги Дента сообщает о Вивиен Ли гораздо больше существенного, чем все три биографии.

Немало интересного есть в двух разных по задаче и профессиональному уровню рассказах о съемках фильма «Унесенные ветром». Первый написан английским сценаристом Гэвином Лэмбертом, второй — американским журналистом Роландом Фламипи.

Небезынтересно, что некоторые важные детали жизни и творчества Вивиен Ли удалось выяснить благодаря «перекрестному допросу» книг Баркера, Робинс, Дента, Эдвардс, Лэмберта и Фламипи. Во всех случаях автор строго придерживается фактов и подтверждает свои выводы ссылкой на проверенные источники. В то же время наиболее авторитетным источником остаются фильмы с Вивиен Ли: творения художника порой говорят о его личности больше, чем рассказы очевидцев, а сама личность артиста, если ее верно почувствовать, лучше всего объясняет и его творчество в целом, и логику появления тех или иных работ.

Автор выражает самую искреннюю признательность старейшему советскому библиографу Л. Кременецкой, доктору искусствоведения профессору А. Образцовой, доктору искусствоведения профессору В. Ждану, О. Леонову, директору Национальной киношколы Великобритании профессору К. Янгу, директору Британского киноинститута К. Льюкасу, режиссеру и продюсеру С. Форману, сотруднику Британского киноинститута, кинокритику Д. Гиллету, а также коллегам в Международном центре школ кино и телевидения (СИЛЕКТ) за помощь, оказанную в работе над рукописью.

Осенью 1920 года массивные деревянные двери иезуитского монастыря «Святое сердце» в Рохемптоне пропустили высокую миловидную леди с девочкой лет семи. Настоятельница, мать Эштон-Кейз, встретила новую ученицу монастырской школы Вивиан Хартли. Девочка то плакала, то умоляюще смотрела на мать. Однообразие одежд (монахини в черном, ученицы в темно-синей форме), приземистая тяжеловесность главного корпуса, построенного еще в XVIII веке, казарменное уныние спален (два ряда отгороженных ширмами клетушек, в каждой — железная кровать, стул, туалетный столик и тазик для умывания) могли бы привести в уныние и взрослого.

Вивиан умоляла миссис Хартли взять ее домой, в Индию, но все было напрасно. Тяжелые двери захлопнулись, и величавая настоятельница почему-то подумала, что ей жалко ребенка. Девочка уселась на траве и ласкала крошечного котенка. Устав школы категорически запрещал держать в дортуарах животных, однако настоятельница — неожиданно для себя — сказала, чтобы Вивиан взяла котенка в постель; миссис Хартли уезжала на целый год, а девочка слишком мала для монастырской школы. Сама по себе сцена напоминала начало какого-нибудь из диккенсовских романов, а монументальный пафос, сквозивший в каждом движении Гертруды Хартли, наводил на мысль о суровой миссис Кленнем, которая не хотела, чтобы сын напоминал ее «недостойного» мужа, и воспитывала Артура в строгости и отдалении.

Героиня «Крошки Доррит» решала задачу попроще. В маленькой голубоглазой девочке, которая плакала на траве дворика в Рохемптоне, как бы объединялись не только две несовместимые индивидуальности, но и две чуждые культуры, два мира, две философии — Запад и Восток, Европа и Азия, Англия и Индия. Гертруда Хартли не хотела видеть в дочери ни легкомысленного жизнелюбия мужа, ни влияния восточного миросозерцания. Довольная собой, она считала, что принесла себя в жертву, хотя монастырская школа в Рохемптоне пользовалась популярностью среди самых аристократических семейств, а это льстило ее самолюбию.

Муж Гертруды Эрнест Хартли, йоркширец с примесью французской крови, в 1905 году оставил родной городишко Брайдлингтон, чтобы поискать счастья в Индии.

Обычно в Индию уезжали бедные люди, и Эрнест не составлял исключения. В Калькутте он стал клерком маклерской конторы «Пиготт Чепмен и К⁰» (помогло образование) и считал себя счастливчиком.

Индия не выглядела раем для рядовых англичан, и тем более для индусов. Нищета, грязь, антисанитария бросались в глаза даже в Калькутте, где на каждом шагу вы рисковали столкнуться с попрошайками или прокаженными. Добрый и порядочный человек, Хартли знал о бедственном положении коренного населения, однако в Англии рассчитывать было не на что и он закрывал глаза — как все. Его друзья создавали иллюзию Англии у себя в доме: английский сад, крикет, поло, разговоры о скачках. Эрнест Хартли нашел другое «хобби», театр, и стал одним из самых известных актеров-любителей Калькутты.

К моменту сентиментального «паломничества» на родину его сделали младшим партнером фирмы. Для девушек Брайдлингтона этот веселый, уютный человек был символом благополучия, вырванного у фортуны чуть ли не зубами в далекой и романтичной стране. Никто не удивился, когда одна из самых красивых невест, Гертруда Робинсон Якджи, приняла его предложение осенью 1911 года.

В ноябре молодые высадились в гавани Бомбея. Торжества по случаю визита королевской четы не помешали новоиспеченной миссис Хартли заметить главное — беспросветную нищету и недовольство индийцев. Эрнест сделал все, что в его силах: отвез жену в удобный дом в пригороде Калькутты Алипуре, создал ей максимум комфорта (слуги и автомобиль с шофером), но Гертруда не смогла забыть своего разочарования.

К тому же ей мешал «прижиться» ревностный католицизм. Через два года миссис Хартли еле переносила жизнь в Индии и не замечала, что ее супругу вряд ли легче. Ежедневное соприкосновение с далеко не идеальной действительностью нарушало его душевное равновесие. В этих условиях мысль о ребенке не очень импонировала Гертруде. Тем более что год назад беременность сложилась неудачно.

Летом 1913 года, с началом тропической жары, Хартли перевез жену к подножию Гималаев, в Дарджилинг. Вечером 5 ноября, когда солнце уже село за вершинами Канченджанги и Эвереста, доктор сообщил ему о рождении дочери. Последние дни миссис Хартли часто смотрела на две могучие вершины: ее «ама» — приглашенная для будущего ребенка няня — сказала, что это принесет младенцу особую, совершенную красоту. Девочку назвали Вивиан Мэри.

Меньше чем через год началась мировая война. Хартли рвался в Англию, но его оставили офицером кавалерийской части — он неплохо разбирался в лошадях. Миссис Хартли с дочерью следовала за пим — в Масури и Утекамунд.

В Утекамунде выступали актеры-любители. Иногда там устраивали детские утренники, и миссис Хартли нарядила дочь дрезденской пастушкой, чтобы та спела детскую песенку. Вивиан вышла на сцену и решительно заявила пианисту: «Я хочу декламировать!»

Неизвестно, сыграл ли этот эпизод какую-то роль в настроениях миссис Хартли, но к концу войны она решительно настаивала на возвращении в Англию. Ей казалось, что настоящее воспитание в Индии невозможно. Она уволила «аму», к которой девочка относилась с раздражающей симпатией, и пригласила гувернантку-католичку. Она хотела бы видеть Вивиан другой.

Вернувшись из армии, Эрнест Хартли уже не играл на сцене: он стал старшим партнером фирмы. Тем более он не мог бросить дела и вернуться в Брайдлингтон.

Миссис Хартли читала дочери сказки Андерсена, «Алису» Льюиса Кэрролла, Чарлза Кингсли и Библию. Вивиан еще не чувствовала божественности Библии и однажды, когда мать решила сообщить чтению большую живость и поделила роли (сама она изображала пророка Даниила, Вивиан — льва), «лев» весьма ощутимо укусил ее. Больше пантомим не было, и любимыми книжками девочки оставались сказки Киплинга и греческие мифы.

Отношения между супругами накалялись. Пуританская «закваска» Гертруды исключала сосуществование с жизнелюбивой натурой ее мужа. Это не могло не повлиять на судьбу ребенка. В 1920 году, когда Э. Хартли получил отпуск и отправился с женой на родину, их сопровождала шестилетняя Вивиан. Гертруда заявила, что отдаст дочь в монастырскую школу: она сама училась в таком заведении и полагала такой выход наилучшим.

Знакомые рекомендовали школу в Рохемптоне, и в марте девочку отвезли для разговора с матерью Эштон-Кейз. Настоятельница нашла девочку слишком маленькой. Испуганный ребенок уцепился за отца. Эрнест Хартли был на стороне дочери: отчаянные просьбы Вивиан отвезти ее назад, в Индию, могли растрогать кого угодно. Увы, Гертруда оставалась неумолима. Она не обращала внимания на отчаяние дочери и на то, что девочка обиделась на отца и перестала замечать его. Она думала о пользе ребенка и приняла решение!

Первые дни в Рохемптоне были отчаянно одиноки. Потом Вивиан стала привыкать. Самая маленькая в школе, она пользовалась покровительством монахинь и подруг. Все знали, что родители этой девочки в Индии (в те годы это было равнозначно расстоянию между Землей и Марсом) и она слишком мала для строгостей Рохемптона.

Так оно и было. Дети не понимали, почему им запрещают мыться нагими — только в рубашках! Почему нельзя ходить в лакированной обуви — вдруг кто-то, как в зеркале, увидит их нижние юбки?! Гертруда приучила Вивиан к беспрекословному послушанию, да и по природе она была послушна и добра. С детства она привыкла угадывать желания других, и ей не приходило в голову, что порой альтруизм делает ее беззащитной.

Откровеннее всего Вивиан бывала с Морин О’Салливен — самолюбивой и непокорной девочкой двумя годами старше ее самой. Однажды Морин заявила: «Когда я уйду из школы, я буду летать. Я хочу стать летчиком». Вивиан отвечала: «А я хочу стать актрисой. Великой актрисой!»

Эти слова не были пустой фантазией. Каждый год в школе ставили любительские спектакли, и Вивиан уже сыграла несколько маленьких ролей. Теперь ей поручили Заморыша в «Сне в летнюю ночь».

Некоторые предметы мало интересовали Вивиан — педагоги жаловались на ее рассеянность. Однако она с увлечением занималась историей, играла на пианино, скрипке и виолончели. С такой же радостью девочка посещала уроки «драмы» (в этой странной школе был и такой курс) и танца. Прирожденный рассказчик и лидер, она не боялась одиночества и часто сидела у воды во власти своих фантазий. На вопрос: «Почему ты не с девочками?» — могла ответить: «Я смотрю на отражение деревьев в воде. Прелестный балет!» Ее истории слушали с увлеченном, но она никогда не рассказывала ни об Индии, ни о своих родителях. Ее внутренний мир замкнулся.