Читаем Вишнёвый луч онлайн бесплатно
Из всех прославляемых людей
более всего прославляемы главы и учредители религий. Почти сразу же за ними следуют основатели республик или царств. Несколько ниже на лестнице славы стоят те, кто, возглавляя войска, раздвинули пределы собственного царства или своей же родины.
Потом идут писатели.
Никколо Макиавелли. "Рассуждения о первой декаде Тита Ливия", глава Х.
Джованни поставил точку. Утро. Бессмертная книга дописана.
Вишнёвый луч пробежал по бумаге, проверяя грамматику вечности: отлично.
Чего это стоило - знает Мария, но она умерла и молчит о любви дипломата. Превосходного дипломата, который ловко выполнял самые секретные поручения Папы, но отказал Амуру.
Молчит и разбитое сердце Джованни.
Благословенно молчание сердца. Оно было вытренировано самым жестоким наставником: безответной земной любовью. А душа любовника, когда он несчастен абсолютно и безысходно, становится лёгкой добычей литературы.
Безмолвие - самое великое искусство...
Поэт и юрист умерли в одночасье. На похоронах звенели страстные песни, истошно топотали бронзовые каблуки, в безысходной истоме сплетались голоса и буквы. В результате бурно-бравурного соития муз и родился громадный оргиастический отчёт, от которого людям весело будет и вольно. Фри. Вольно.
Густо-вишнёвые буквы зябко подрагивают под утренними лучами, привыкая к порядку вечности.
Отлично, - думает он. - Мои буквы танцуют. Будет вечное разудалое веселье.
Что вы сказали? Не понимаю. Любовь?
Никогда.
Чума?
Чепуха.
Мария? Графиня?
Синьора, займите своё место в веках и не путайтесь под ногами.
ЖЕНЩИНА ЗА МАЛАХИТОВОЙ ДВЕРЬЮ
- Стыд очень жгуч, ибо он - мгновенное и довольно верное, но горделиво преувеличенное понимание своей оплошности. Стыд характерен для грешных натур, - грозно сказала бабушка. Порой она яростная.
- Ну вот, опять всё не как у людей, - вздыхаю, чувствуя: сейчас ещё наддаст.
И точно.
- Особенно греховен девичий стыд, - сообщает бабушка. - Эти рефлекторные вспышки щёк и прочие проявления осведомлённости в том, что мужчина может и ему - можно. Ненавижу стыдливых девочек; они очень грязны.
- Новости за неделю, - ещё терпеливее вздыхаю я.
- Пусть её щёки румянит морозец, а не стыд от превентивной осведомлённости, - полагает бабушка. - Самые мерзкие твари, хоть и сотворены, конечно, и надо любить их. Пожалуйста: люблю. Но ненавижу их стыдливость. Душевная физиология! В России, особенно в этом веке, не должно быть места таким грехам...
- А каким грехам должно быть... место?
- Да-с... Уместные грехи! Сказала! Я не сильна в теологии. Я даже не философ. Напомни, я тебе потом расскажу, как я ненавижу философов. Я не собираюсь переустраивать мир, поэтому всяческие альтернативные знания и оборотные медальные стороны, и разбор завалов тьмы в царстве света, все эти интеллектуальные упражнения мне, слава Богу, не нужны. Интеллектуалов я тоже терпеть не могу.
- А что тебе нужно?
- Нужно? Это у тебя нужды, а не у меня, - отвечает бабушка. Нужно! Мне бы однажды вернуться домой - и всё. Больше ничего мне не нужно, поверь...
Как вы уже поняли, беседовать с этой женщиной очень интересно. Беседа полна неожиданностей. Их очень много, вот увидите.
За малахитовой дверью живёт она, как в шкатулке, - старинная русская бабушка, у которой никого больше нет, кроме соседки, приносящей ацидофилин.
Очевидно, что в молодости бабушка была красавица: контуры сохранились, и шарм, и величие. Теперь она пожилая дама, любит беседу за чаем, с молодой соседкой.
Однажды бабушка в благодарность за визиты назначила эту соседку внучкой, и, породнившись, они беседуют помногу и так часто, словно под окнами кто-то ждёт их словесного подаяния. Протянет ухо и ждёт слов.
- А под окнами - всего лишь "великий город: помесь удава и канарейки", - говорит и показывает бабушка. - И он давно по самые башни сыт словами. Его долюта перекормили русские мужчины; мастера нашей великой словесности. По самые шпили высотковы завалили, залили, завербализовали мой любимый город...
- Любимый город - это Москва?
- Какой же ещё, дорогуша? Это вообще главный город на Земле, ему тысячи лет. Спираль. Модель мироздания.
- Москва? Круг.
- Спираль.
- Бабушка! В летописи сказано...
- Документы врут, как люди, поверь мне. А мне виднее. Так вот. О Москве: теперь за кормление сытого города взялись женщины, и война миров возобновилась, поскольку дамы властоманиакально берут последний мужской редут: литературное творчество. Собственно, уже взяли. Что уж тут лукавить...
- Вот идут лешенята с папой, - вторит соседка. - Бабушка, ты интеллектуальная зануда.
- Интеллект! Бранное слово. Мужчины уже не умеют писать по-прежнему, - говорит и показывает на голову бабушка. - Даже пересказать содержание не могут, чтоб просто, по-человечески, по-пушкински. Или за дзен-символику схватятся ослабевшей рукой, или на былинно-сленговой инверсии подвиснут.
- И это пройдёт, - равнодушно говорит соседка.
- Ужасная, ужасная ситуация! Все говорят, говорят, и никто не берётся за меч. Нужен воин духа - нет воина. Нужен воин света - нет воина... А тот, что есть, занят разводом и делит с супругой дачу на море и коллекцию чёрно-белых фотографий. У него не просто жену, а страну - по болотцу, по листику, по ягодке, - всю слизали, умыкнули! а он мечтает продать свою коллекцию её фотопортретов на международном аукционе. Мужики вместо мужей - концептуальное отличие. Ау, где ты, русский муж? Куда умчался? Не даёт ответа. Осталась тройка, уже далеко не птица, и та на пенсии, прости Гоголь.
- Прости Господи... - постанывает измученная внучка, поглядывая то на дверь, то в потолок. - Она такая старенькая, поношенная, мудрая бабуля, что говорит не думая, костерит всех...
- Ты полагаешь, там, - она посмотрела вверх, - примут эту жалобу? в таком виде? И не называй меня поношенной! Если тебя побили по службе, то я тут не замешана. Неслух ты.
Сегодня бабушка опять уселась на литературу ХХ века - и завелась, и всё так лихо, будто сама в ней участвовала на первых ролях.
Внучка вежливо слушает и кивает вечернему окну.
За стёклами кокетничают миллионы ламповых огней. Корпускулярно-волновая тусовка в чёрной плошке города. Огоньки, будто вброшенные громадной горстью намёки, перекидываются единственной мыслью: ночь - это жизнь.
Им не вырваться. Огни большого города пришиты суровой, колючепроволочной ниткой к чашке, в которую их насыпали скупой рукой энергетики, когда плюсовали советскую власть с электрификацией.
Даже миньоны смеются: как можно было сплюсовать два человечьи выдумки - и ждать счастья, и миллионам ополоумевших смердов обещать новую жизнь, и, что характерно, всё это без Бога.
И ведь это всё описано в нарядной, высокохудожественной, революционной, восторженной литературе! О, подлое ремесло. Столько крови ради лампочки!
Внучка вспомнила определение социалистического реализма, и её передёрнуло, как от хинина. Однако вспомнив о постмодернизме, она вообще плохо подумала о литературоведах... хм... нехорошими словами.
Приятные, бессвязные вечерние размышлизмы. Бабушка небрежно размазывает Шкловского:
- Один советский долгожитель в юности придумал кривоумное слово - и вельми прославился в литературоведении. Слово стало термином, его усердно проходят в университетах, а ввернуть его в светскую беседу - вообще шик. Кстати, этот автор-шикомейкер для начала погулял по Родине в кожане.
Внучка перестала кивать окну и напрягла память: литературоведы в кожанках. Ах. Пройдёт ещё лет сто, и никто не поверит, что в двадцатом веке за слова бились насмерть, и что была какая-то там цензура, и дети в учебниках читали Чехов этим хотел сказать...
- Не томись, - бабушка всё видит. - Это слово - остранение.
- Это слово - урод, - комментирует внучка. - Противу правил грамматики.
- Да. Но революция - опиум для народа. Иные с этой иглы так и не соскакивают. Любят собственные глюки до слёз.
- И Шкловский по жизни стоял на остранении?
- Нет. На старости лет, - поясняет с усмешкой бабушка, - автор признался, что раньше "делал грамматические ошибки... написал одно "н". Надо "странный" было написать. Так оно и пошло с одним "н" и, как собака с отрезанным ухом, бегает по миру". Некоторые вообще не поняли, о чём речь, и пишут отстранение. И даже отстраннение.
- А зачем признался? - интересуется внучка. - Совесть заела? Какой странный.
- Вряд ли совесть. Он слишком долго жил, малюсенького роста, ехидный, образованный, и наконец он настоялся до правдивости. Хорошая совесть - удел молодых. Потом уже поздно. В старости о душе думать надо. Он и подумал: вдруг неграмотную душу в рай не примут. Буква - носитель духа. Окно.
- Настоялся?
- Настойка. Знаешь, например: валерьянка на спирту. Ау! Ты плохо слышишь?
- Вишнёвая наливка лучше.
- Вишнёвка - высокий напиток. Моё сравнение точнее: трава, любезная котам. Валерьянка. Настойка. Хранится подолгу. Литератор, хорошо настоявшийся на физическом времени, может и прижизненно перейти в это бесшабашное метафизическое состояние: правдивость. Толку всё одно нет: уже не поверят.
- То есть писать последний роман бессмысленно? - уточнила внучка.
- Почти. Лучше с него начинать.
- "Дети, внимание! Начинайте с последнего романа!". Из санбюллетеня в коридоре филфака. Или в Литинституте возле ректората повесить...- Внучка ясно представила себе лица юных читателей заботливого бюллетеня.
- Да! Правдивость! - с наслаждением говорит бабушка. - Это высшее, недостижимое блаженство мастера. А пока ты подмастерье, бери самый кровопролитный, каторжный труд: учись говорить правду! Особенно - про себя. Ни за что не научишься и вот тут и начинаешь настаиваться, накапливать соки, бродить, почти загниёшь, и вырастет у тебя на макушке мухомор чистой правды!
- Каторжный - в значении бессмысленный? Я не могу поймать твою мысль, она вьётся, как верёвка, ускользает, как медуза, и прыгает, как обезьяна.
- Каторжный в любом значении каторжен, - пояснила бабушка, как всегда очень подробно и ясно.
- Когда я преподавала журналистику, студенты мне порой говорили: у каждого своя правда - и все дела. - У внучки тоже есть опыт.
- Конечно, детям это позволительно. "Своя"! Да что - дети! взрослые, даже старики не часто понимают, как страшна даже незаметная правда, если, конечно, предположить, что удалось её высказать. Сформулировать. А если удаётся, то начинают доказывать, что это именно она, и не у каждого своя, а вообще одна-единственная. Эти интеллектуалы...
- Я тоже их видеть не могу, бабушка, но как же подойти к правде, если её очень трудно и сформулировать, и доказать, и обнародовать, а всё-таки надо?.. - Внучка слишком долго работала в журналистике, а это не лечится.
Бабушка, на глазах молодея, отвечает охотно: видимо, тайно хочет настояться до правдивости несколько раз.
- Надо? Нет, не надо. Господь с тобой!.. Сие позволено только гениям, и то иногда, в чистом озарении. Остальные могут обойтись приёмами.
- Им было бы обидно слышать тебя.
- Да на здоровье. Дуракам полезно обижаться.
- А что там с остранением? - не выдерживает внучка. - Меня волнуют любые знания! Объясняй! Всё мне объясняй!!!
- Нервная какая... Ты что дёргаешься?
Джованни дождался этого дня только потому, что его тело выдержало его душу. Удержало её, как на верёвке, хотя надежды на это не было.
Душа переполнена любовью - это не образ и не красивый тем более. Это разрывающееся на куски тело.
В любовной муке нет красоты. В любовной муке всё постыдно, больно, безысходно, душно и безумно.
Но Джованни выдержал.
Душа была очумелым шаром, лопающимся от невыносимо всецветной златоносно созидательной интентной солнечной ночной потентной вселенской домашней внутренней мелкой синей белой утомительной перламутровой о гадость... Вишнёвой энергии шар. Он бился, метался, как от ураганного ветра. Огромный, как что угодно. Как сама гипербола во плоти. Вы представляете себе гиперболу во плоти?
Какое объятие пропало!
Внучка страдает. Родину любит, за словесность радеет... И пожаловаться некому.
Рассматривая стены, удивляется: у бабушки в доме нет ни одной книги. Ни единого листочка. Весь дом - как цветок из шёлка и бархата, уют и вкус, но повторить это невозможно. На границе между видимым и невидимым, на порожке сверхчувственного, будто вот-вот улетит окутанная нежно-фиолетово-алым дымом сущность в пыльную даль вечности, простроченную звёздными прочерками, - такой дом у бабушки. Нет очевидной мебели, только намёки, контуры, подсказки, нет остановки глазу. И тут же ясность, и всё есть: вода в кране, газ, электричество, стёкла - в обычной геометрии оконных рам. Всё невероятно; как беседа, например, физического тела со своей залётной душой.
Бабушка всё говорит и говорит. Ей легко: Гутенберг* уже умер, а станок работает.
Вечный двигатель Гутенберга. Вот кто изобрёл перпетуум мобиле.
______________________________________________________
* И. Гутенберг - изобретатель печатного станка, ХV век.
______________________________________________________
- Ах, да... Суть приёма, выловленного из тумана писательских ухваток нашим ядовитым яйцеголовым малюткой, заключена в описании общеизвестного некими наводящими экивоками, вроде два-кольца-два-конца-посередине-гвоздик.
И смотрит на внучку: дескать, как я тебя! Выдержав паузу, поясняет:
- Русские знают отгадку: это ножницы. Вот простой пример. Если вы читаете, что он расстегнул на ней кофточку и прильнул и так далее, то, похоже, дело идёт к половому акту. И вот он начинается! Акт первый. Если повезёт, второй. Согласитесь: очень скучно читать такую правду! А писать! Невыносимо. Насколько легче, благодарнее, вкуснее и безопаснее парить в иносказательных облаках, среди шёлковых кофточек и томных стонов! В самом деле, ну куда годится эта вся так называемая правда? Только представь!..
Внучка представила. Повеяло ванилью.
- Замужняя женщина, красивая и молодая, полюбила холостого офицера и пала, совершив с ним серию половых актов без контрацепции. Общество осудило её. Женщина оказалась впечатлительной и бросилась под поезд. Всё. Хроника происшествий, пять строк в газету. Но бульон из культурных кодов булькает, и все всё понимают. Каждый по-своему. У каждого своя правда. Особенно если замешан секс. Таким образом нормальная новостная журналистика разбухает в великую литературу - по умолчанию.
- Ты, бабуля, похоже, писательница. Может, ты тоже поначалу пришла из нормальной журналистики? - интересуется внучка, давно мечтающая хоть как-нибудь проникнуть в биографию бабушки.
- Литератор, сбирающийся возвестить нечто абсолютно свежее, - не слушает её бабушка, - и ещё не закодированное культурой, был, есть и будет обязан пользоваться тем самым остраняющим гвоздиком. Но не все хорошо учились в школе, поэтому частенько роют от забора до обеда, то есть сами не знают - что именно делают. Свежее в литературе уже было.
Жестоко. Пусти её в семинариумы Литературного института, все студенты повесятся во втором семестре первого курса.
