Читаем ВИП-пациент онлайн бесплатно

Ева

Новость о том, что в одной из VIP-палат находится какой-то суперважный пациент, прокатилась по клинике волной от приёмного покоя до кардиологии, а потом добралась и до неврологии.

Моей неврологии.

Моя VIP-палата — значит, мой пациент.

Не сказать, что у нас мало важных шишек лежит. Клиника Трофимова — место не для простых смертных. Депутаты, бизнесмены, жёны бизнесменов с мигренями из-за их тяжёлой жизни... Мы видели всё. Но сегодняшнее оживление, особенно среди женской части персонала, прямо скажем, зашкаливает.

Медсёстры шепчутся у поста, то и дело поглядывая в сторону VIP-крыла. Санитарка Зина, которой шестьдесят два и которую обычно не волнует ничего, кроме графика смен и сериала про султана, подкрашивает губы у зеркала в ординаторской. Молодая практикантка Лера уже дважды прошла мимо закрытой двери в конце коридора с очень важным видом.

Что, чёрт возьми, происходит?

Быстро переодеваюсь в ординаторской, застёгиваю халат, проверяю бейдж. «Е.С. Волжанская, врач-невролог». Всё на месте. Волосы собраны в низкий хвост, никакой косметики — впрочем, как обычно. Я на работе, а не на свидании.

Ловлю себя на мысли, что мне любопытно. Это плохой знак — любопытство не то качество, которое должно руководить врачом. Но ничего не могу с собой поделать: если уж Зина достала помаду, там точно кто-то интересный.

Главврач Сергей Борисович перехватывает меня в коридоре. Лично. Это само по себе странно — обычно карты пациентов передаёт старшая медсестра, а Сергей Борисович сидит у себя в кабинете и занимается важными административными делами. То есть пьёт кофе и ругается с бухгалтерией.

— Волжанская, — он берёт меня за локоть и отводит к окну, подальше от любопытных ушей. В руках у него тонкая папка с историей болезни. — Нам нужно поставить этого пациента на ноги как можно быстрее. Сроки минимальные, восстановление максимальное. И никакой огласки, никаких фамилий в разговорах с кем бы то ни было. Всё, что касается диагноза, лечения, прогнозов — только мне. Лично. Это понятно?

— Понятно, — киваю, хотя на самом деле ничего не понятно.

— Всё, идите.

Папка ложится мне в руки. Тонкая, почти пустая — пациента только оформили.

Иду по коридору, и мне кажется, что каблуки стучат по светлому кафелю слишком громко. Мимо поста медсестёр, мимо обычных палат, к той самой двери в конце крыла. VIP-палата: отдельный вход, отдельный санузел, кожаный диван для посетителей, панорамное окно с видом на море. Для особенных пациентов — особенные условия.

Открываю папку на ходу, пробегаю глазами по строчкам.

«Сафин, 32 года. Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга, предположительно средней степени тяжести. Требуется обследование, наблюдение...»

Сафин.

Рука замирает на дверной ручке.

Мало ли Сафиных. Распространённая фамилия, татарская. Много татар в стране — много Сафиных. Это ничего не значит. Совпадение. Однофамилец.

Толкаю дверь, всё ещё вчитываясь в текст. Не знаю, что вижу первым — его имя, отпечатанное на бланке, или его лицо...

Его массивное тело слишком большое для стандартной больничной кровати — даже VIPовской. Ноги почти упираются в изножье, широкие плечи гораздо шире подушки под головой. Руки лежат поверх белого одеяла, и на левой — от запястья до локтя — россыпь татуировок, которых десять лет назад не было.

А потом я смотрю на его лицо.

Те же скулы — резкие, как будто вырезанные из камня. Тот же упрямый подбородок, только теперь его пересекает тонкий белый шрам. Тёмные волосы коротко стрижены на висках. А глаза — зелёные, яркие, невозможные — смотрят прямо на меня.

Несколько секунд, которые длятся целую вечность. Пол уходит из-под ног. Окружающее пространство слегка плывёт перед глазами.

«Это просто острая стрессовая реакция, — услужливо подсказывает врачебная часть мозга. — Выброс адреналина, перераспределение кровотока, лёгкое головокружение — классическая симптоматика».

«Заткнись», — отвечаю я врачебной части.

Амир Сафин.

Господи боже...

Амир.

Он узнаёт меня не сразу. Может, свет из окна слепит его, и он не может рассмотреть моё лицо. Может, не ожидал увидеть меня здесь — в этом городе, в этой клинике, в своей палате. А может — и от этой мысли становится больнее всего — просто не помнит моё лицо так хорошо, как я помню его.

Несколько секунд он смотрит на меня, чуть прищурившись, словно силится разглядеть что-то сквозь туман. А потом зелёные глаза расширяются.

— Ева?

Голос хриплый и низкий. Такой же, как десять лет назад, только грубее, глубже, взрослее.

Моё имя, произнесённое его голосом. Десять лет я его не слышала...

Выпрямляю спину и заставляю пальцы разжаться — я чуть не смяла его историю болезни.

— Ева Сергеевна, — поправляю ровным тоном. Голос звучит почти нормально, и это маленькая победа. — Я — Ваш лечащий врач. Как Вы себя чувствуете?

Он смотрит на меня долго, не отрываясь, с непонятным выражением на лице. Я не могу прочитать его эмоции. Удивление? Недоверие? Что-то ещё?

Пять секунд. Десять.

Я выдерживаю этот взгляд. Я — врач, я умею выдерживать тяжёлые взгляды. Пациентов, которым сообщаешь плохие новости. Их родственников, которые отказываются верить. Я справлялась и не с таким, справлюсь и сейчас.

Но потом его лицо меняется. Мягкость — если она вообще там была — исчезает, словно кто-то выключил свет. Челюсть каменеет, желваки проступают под смуглой кожей. Глаза становятся холодными, чужими, колючими.

— Мне нужен другой врач, — заявляет безапелляционным тоном.

Голос ровный и жёсткий — голос человека, который привык, что его приказы выполняют немедленно. Тон звезды, которой не отказывают.

Что-то внутри меня обрывается. Это глупо — я сама не хочу его лечить, и я должна была сказать об этом первой. Но то, что он успел раньше, больно царапает где-то глубоко, в том месте, которое я считала давно зажившим.

Десять лет прошло. Не должно быть больно.

— Легко, — говорю я.

И голос у меня не дрожит. Ещё одна маленькая победа.

Разворачиваюсь и иду к двери. Несколько шагов по светлой плитке. Каблуки стучат слишком громко в оглушительной тишине палаты. Или это моё сердце так грохочет? Дверная ручка почему-то кажется холодной.

— Ева.

Не оборачиваюсь.

Выхожу.

Дверь закрывается за моей спиной мягко, почти беззвучно — хорошие двери в VIP-отделении, дорогие. И только тогда, когда между нами оказывается стена, я позволяю себе развалиться на части.

Прислонившись спиной к холодному дереву двери, зажмуриваюсь. Сердце колотится где-то в горле. Воспоминания накатывают вместе с тошнотой...

Его съёмная квартира пахнет кофе и немного — хоккейной формой, которую он вечно забывает вытащить из сумки. Мы лежим на узкой кровати, моя спина прижата к его груди, и я чувствую каждый удар его сердца — спиной, всем телом, кажется, даже костями.

— Я люблю тебя, — шепчет Амир мне в волосы. — Слышишь? Люблю.

На безымянном пальце у меня тонкое кольцо с крошечным камушком. Это не бриллиант. Молодой хоккеист на скромном контракте — он пока не может позволить себе бриллианты. Но мне всё равно, я и колечко из проволоки готова носить.

— Мы поженимся, — говорит он, и его рука крепче обнимает меня за талию. — Сразу, как только закрою этот контракт. В июне. Хочешь в июне?

— Хочу.

Я хочу всего. Его — каждый день, каждую ночь. Эту крошечную квартиру с протекающим краном на кухне и соседями, которые ругаются за стеной по вечерам. Его сумасшедший график — тренировки, сборы, перелёты. Даже его мать, которая смотрит на меня, как на пустое место. Я готова взять всё оптом, не торгуясь, потому что так люблю его, что не понимаю, как это чувство помещается в моей груди.

— В июне, — повторяет Амир и целует меня в висок. — Обещаю.

Открываю глаза.

Белый потолок. Мягкий свет люминесцентных ламп. Запах антисептика.

Тот июнь был десять лет назад, и свадьба не состоялась.

Отлепляю себя от двери и одёргиваю халат. Нужно идти к главврачу, объяснять, почему VIP-пациенту срочно нужен другой невролог. Интересно, как это лучше сформулировать? «Мы были помолвлены»? «Он разбил мне сердце»? Или сказать честно: «Боюсь, что убью его»?

Каблуки стучат по кафелю, голова гудит, а перед глазами до сих пор стоит его лицо — повзрослевшее, чужое, холодное.

Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Это просто пациент. Несостоявшийся пациент. И бывший жених.

Десять лет прошло, целая жизнь. Всё в прошлом.

Всё.

Амир

— Сафин, ты живой, или тебя уже потрошат?

Дверь распахивается, и в палату входит Аватар — Макс Аварский — собственной персоной. За ним молча вплывает Лом, и сразу становится тесно. Кирилл Ломов — два метра мышц и татуировок, лицо как у серийного убийцы на отдыхе. Молчит. Он всегда молчит.

— Охренеть... — Макс оглядывает палату, присвистывает. — Вип-хоромы. Диванчик кожаный, вид на море. Может, мне тоже башкой приложиться?

— Попробуй, — усмехаюсь. — Тебе полезно.

— Не, у меня там мозг. Жалко.

— С чего ты взял, что он там есть?

Макс ржёт и падает на диван, закидывая ноги на подлокотник. Дорогие кроссовки, часы за три ляма — Аватар любит повыёбываться. Семья у него — деньги, нефть, ещё какая-то муть. Сам он в хоккее только потому, что реально талантлив. Иначе давно бы уже сидел в совете директоров и страдал от скуки.

Лом молча подходит к окну, встаёт, скрестив руки на груди, и смотрит на море. Или не смотрит — хрен его поймёшь. После операции он стал ещё более непробиваемым. Молчит неделями, а потом выдаёт какую-нибудь фразу — и она бьёт как кувалда.

— Ну? — Макс вскидывает брови. — Рассказывай. Чё там врачи говорят? Жить будешь?

— Сотрясение средней тяжести. Обследование, наблюдение. Обычная хрень.

— А играть?

— Не знаю пока.

— Бля-я-я... — тянет Макс. — Тренер тебя убьёт. Потом меня. Потом ещё раз тебя.

— Переживу.

— Ты — да. А мы без тебя финал как вытаскивать будем? — он качает головой. — Лёха слёг, теперь ты. Может, нас проклял кто?

Лом поворачивает голову от окна и выдаёт:

— Кравцов.

Одно слово. Но мы оба понимаем, о чём он.

Кравцов из «Спарты». Наш оппонент на прошлом матче.

— Видел момент, — кивает Макс. — Чистый силовой, не подкопаешься. Но этот хряк знал, что делает. Специально тебя выцеливал весь матч.

— Знаю.

— И чё? Терпила ты, Сафин. Я бы ему ебало начистил.

— Ты бы удаление получил. И мы бы продули.

— Зато красиво.

Лом хмыкает. Для него это почти смех. Макс достаёт телефон, листает что-то.

— О, слушай, про тебя уже пишут. «Капитан «Легиона» госпитализирован после полуфинала. Участие в финале под вопросом». И фотка твоя — та, где ты злой.

— Я на всех фотках злой.

— Не, ну на этой особенно. Комменты хочешь почитать?

— Нет.

— Правильно. Там половина — «Сафин, красавчик, выздоравливай», а половина — «Так ему и надо, зазвездился». Классика жанра.

Неожиданно слышится звук открывающейся двери. Мы все поворачиваем головы. На пороге — медсестра. Молодая, смазливая, явно волнуется. Смотрит на меня, потом на Лома — и слегка бледнеет.

Понимаю её. Кирилл в хорошем настроении выглядит так, будто собирается кого-то закопать. В плохом — будто уже закопал.

— Амир Ринатович, — голос у неё подрагивает, — Вам нужно пройти МРТ. Через двадцать минут.

— Понял.

Она кивает и сбегает. Макс провожает её взглядом.

— Симпатичная.

— Ты женат.

— Я в разводе, — поднимает указательный палец.

Мы с Ломом смотрим на него, не скрывая скептицизма. В разводе он, ага. У них там с бывшей чёрт ногу сломит в отношениях.

Лом снова хмыкает. На этот раз явно осуждающе.

— А я уже видел твоего лечащего врача, — Макс вдруг меняет тему. — Она прям секси, Сафин.

И эта тема мне совсем не заходит.

— Где видел?

— В коридоре. Она нас к тебе провожала.

Мм...

Болезненно морщусь. То ли башка болит, то ли самолюбие раскалывается от фантомной боли. Сука! Десятилетней давности!

— Я попросил замену, — говорю ровно.

Макс вытаращивается.

— Ты ёбнулся? Почему?

— Не твоё дело.

— В смысле — не моё? Тебе тут лежать неделю, может, и больше. С красивым врачом веселее!

— Макс.

— Чего?

— Заткнись.

Он осекается. Смотрит на меня странно — я редко так с ним разговариваю. Мы друг другу дерьма много говорим, это нормально. Но сейчас у меня совсем другой тон, и он это слышит.

Лом отлипает от окна. Подходит к кровати, смотрит на меня сверху вниз.

— Знаешь её?

Всего два слова. Бьют как кувалда.

Молчу. Лом кивает, будто я уже ответил, и отходит обратно к окну. Макс переводит взгляд с него на меня.

— Э, подождите. Что? Ты её знаешь? Откуда?

— Неважно.

— Да как неважно-то? Лом спросил — значит, важно. Он вообще никогда ни о чём не спрашивает!

— Макс, — голос Лома низкий, тяжёлый. — Отъебись.

Макс открывает рот, закрывает. Поднимает руки.

— Всё, молчу. Но ты, — тычет в меня пальцем, — потом расскажешь. Я тебя знаю столько лет, Сафин. От меня же не отмажешься.

Не отвечаю.

Он не знает. Никто не знает про Еву — я эту историю похоронил давно и глубоко. Ни одному журналисту, ни одному другу не рассказывал.

Молодой хоккеист, влюблённость, помолвка, она сбежала — звучит как дешёвая драма. Мне хватило тогда. Переживать это заново — нахуй.

Дверь снова открывается. Седой мужик в белом халате, представительный.

— Сафин Амир Ринатович?

— Да.

— Сергей Борисович, главврач клиники. Мы можем поговорить наедине?

Макс с Ломом переглядываются.

— Мы в коридоре будем, — Макс хлопает меня по плечу. — Не сдохни тут без нас.

— Постараюсь.

Лом молча кивает и выходит первым, Макс за ним. В дверях он оборачивается и бросает грозный взгляд на главврача.

— Этого парнишку через пять дней на ноги поставить нужно. Сможете?

Сергей Борисович неоднозначно взмахивает руками.

— Сделаем всё, что от нас зависит.

— Слышал? — Макс переводит взгляд на меня. — Говорил же: в Москву надо было лететь. Дома медики лучше.

Бля... Выйди уже!

Вижу, что слова моего друга сильно задевают врача. На его шее проступают бордовые пятна.

Макс наконец выходит.

С минуту Сергей Борисович сканирует меня нечитаемым взглядом, застыв посреди палаты, словно истукан. Потом выдаёт:

— Мне передали, что Вы просите заменить лечащего врача.

Вот оно. Понеслось...

— Да. Это проблема?

— Дело в том, что Ева Сергеевна — лучший невролог нашей клиники. С Вашей травмой — вторым сотрясением за сезон — нужен именно такой специалист.

Сжимаю челюсти.

Паршиво мне не от того, что она лучшая... Хотя нет, это тоже паршиво.

— У Вас есть претензии к доктору Волжанской? Непрофессионализм, грубость? — продолжает он.

— Нет.

— Тогда в чём причина?

Смотрю в потолок. Белый, скучный.

— Личная.

Главврач вздыхает.

— Ваш клуб заинтересован в Вашем скорейшем выздоровлении. Да и Вы тоже, правильно? От результатов лечения зависит многое — для Вас в первую очередь. Ева Сергеевна — лучший вариант. Подумайте.

Идёт к двери.

Чувствую себя дерьмово... Как котёнка в ссаку макнул. Мол, твоя гордость, Сафин, превыше здоровья, что ли?

Да и выглядит это со стороны не как приступ гордости, а как нездоровая шиза.

— Сергей Борисович, — останавливаю его.

Оборачивается.

— Когда я смогу играть?

Смотрит на меня. Усмехается невесело.

— Это Вам после обследования скажет лечащий врач. Кого бы Вы ни выбрали.

— Хорошо, тогда пусть будет Волжанская.

Пусть будет она...

И я, сука, точно пожалею об этом!

Ева