Читаем Винляндия онлайн бесплатно

Позднее обычного неким летним утром 1984-го вынесло Зойда Коллеса из дрёмы на солнце, пробравшееся из-за ползучего фикуса, висевшего в окне, под топот отряда синих соек по крыше. Во сне они были почтовыми голубями издалека, откуда-то из-за океана — садились и снова взлетали один за другим, и у каждого — послание к нему, но ни единого, со светом, бившимся в крыльях, он не успевал толком поймать. Он это понял так, что его снова тыкают в подбрюшье незримые силы, почти наверняка в связи с письмом, пришедшим вместе с последним чеком по умственной неполноценности, — с напоминанием, что что если он прилюдно не совершит ничего придурочного до истечения срока, а это уже меньше недели, на льготы можно больше не рассчитывать. Со стоном Зойд сполз с кровати. Где-то под горкой суетились молотки и пилы, а чьё-то радио в кабине грузовичка играло кантри. Курево у Зойда кончилось.

На столе в кухоньке, рядом с коробкой «Графа Шокулы», оказавшейся пустой, он нашёл записку Прерии. «Па, мне опять поменяли смену, и я поехала с Тапсией. Тебе звонили с „Канала 86“, сказали, срочно, я говорю, попробуйте сами его когда-нибудь разбудить. Всё равно целую, Прерия».

— Опять «Фруктовые петельки», стал-быть, — пробормотал он записке. Если порядком залить сверху «Нестле-Быстром», выходит совсем даже недурно, а разнообразные пепельницы выдали с полдюжины курибельных бычков. Задержавшись, сколько мог, в ванной, он наконец успешно завершил поиски телефона и набрал местную телестанцию, дабы продекламировать им пресс-релиз этого года. Однако —

— Вы бы сверились ещё разок, мистер Коллес. До нас дошло, вас перенесли…

— С кем свериться, я же сам всё это делаю, нет?

— Нам всем надо быть в салоне «Огурец».

— Ну, это вы без меня, я буду в «Заторе», в Дель-Норте. — Да что это с ними со всеми? Зойд планировал не одну неделю.

На крыльце Дезмонд бродил вокруг своей тарелки — вечно пустой из-за синих соек, что с воем пикировали с секвой и утаскивали с неё всю еду кусок за куском. От такой диеты из собачьего корма птицы немного погодя начинали нарываться, некоторые, по сведениям, гонялись по дороге за машинами и пикапами много миль и кусали всех, кому такое не по нраву. Зойд вышел, и Дезмонд смерил его вопросительным взглядом.

— Врубайся сам уж, — покачав головой при виде шоколадных крошек на собачьей морде. — Я знаю, она тебя кормила, Дезмонд, и даже знаю, чем она тебя кормила. — Пёс дошёл за ним аж до поленницы, хвост — туда-сюда, показывая что не в обиде, и поглядел, как Зойд сдаёт задним ходом на дорожку, после чего повернулся и отправился по делам, уготовленным ему новым днём.

Зойд двинул к торговому центру «Винляндия» и немного покатался кругами по парковке, выкуривая пол косяка, обнаруженные в кармане, после чего поставил керогаз и зашёл в «Больше — меньше», скидочный магазин для крупноразмерных женщин, где приобрёл выходное платье нескольких цветов, хорошо будет смотреться по телевидению, уплатив за него чеком, насчёт коего у них с продавщицей возникло общее предчувствие: он окончит свои дни прицепленным к этой же кассе, когда у него не заладится клиринг, — и прошествовал в мужскую уборную заправки «Со-Свистом», где переоблачился в платье и небольшой щёткой попробовал начесать то, что у него на голове, в колтун, который, надеялся Зойд, отпечатается у психической здравоохраны как вполне придурочный. Вернувшись к колонке, заправился на пятёрку, залез на заднее сиденье, достал из коробки кварту масла, которую там держал, нашёл носик, пробил его в банке, почти всё масло залил в двигатель, но немного оставил — смешал с бензином и заправил этим бачок элегантной маленькой мотопилы, на вид — импортной, габаритами с «мини-мак», — после чего уложил её в холщовую пляжную сумку. Из будки выбрела подруга Прерии Скольз — поглядеть.

— Ой-ёй, уже опять пора, что ли?

— Этот год подкрался незаметно, очень не хотелось бы думать, что я для такого слишком стар.

— Понимаю, — кивнула Скольз.

— Скольз, тебе пятнадцать.

— И всё повидала. Чьей витрине теперь от вас достанется?

— Ничьей. Это я бросил, прыжки из окон у меня в прошлом, в этом году я просто занесу эту малютку в «Затор», а дальше видно будет.

— Ым, может, и не стоит, мистер Коллес, вы там последний раз давно были?

— Ой, я знаю — там заседают омбре[1] повышенной прочности, натуральные бяки, целыми днями спасаются от смерти под падучими стволами, им не до непривычного, зато будет эффект неожиданности. Или нет?

— Увидите, — присоветовала утомлённая Скольз.

Ещё как увидит, но лишь после того, как проведёт на 101-й времени больше, нежели способно выдержать его и без того хрупкое чувство юмора, ввиду каравана трейлеров «виннебаго» из других штатов на какой-то досужей экскурсии к секвойям, посреди коих, на двухполосных отрезках, пришлось сбрасывать скорость и мириться с обилием внимания, не сплошь при этом дружелюбного.

— Отвалите, — завопил он, перекрывая мотор, — это, э, родной Калвин Кляйн!

— Калвин не шьёт больше 14-го размера, — наорала на него из своего окна девчонка моложе его дочки, — а вас надо изолировать.

К «Затору» он доехал сильно посреди обеденного перерыва — и с разочарованием обнаружил, что никаких журналистов там нет и в помине: сплошь собранье высококлассной техники, запаркованной на стоянке, тоже недавно залитой асфальтом. То были всего лишь первые грубые корректировки. Стараясь думать бодро — например, считать, что съёмочные группы просто задерживаются, — Зойд вытащил сумку с пилой, ещё разок проверил причесон и ворвался в «Затор», где незамедлительно обратил внимание, что всё, от кухни до клиентуры, пахнет иначе.

Ой-ёй. Здесь разве нигде не полагается быть пивной для ребят с лесоповала? Всем известно, сейчас у работяг из лесу клёвое время — не то что у работяг с лесопилок, раз японцы скупают необработанную древесину с той же скоростью, с какой леса вырубают, — но всё равно творилась тут невидаль. Опасные мужики, обыкновенно склонные нарываться, особенно в том, что касалось смерти, воздушно громоздились на дизайнерских табуретах и потягивали «мимозы» с киви. Музыкальный автомат, некогда знаменитый среди сотен съездов с трассы туда и сюда по всему побережью своей гигантской коллекцией кантри-и-вестерна, включая полдюжины версий «Так одиноко, что хоть плачь», переформатировали на лёгкую классику и музыку «нового века», и та нежно попискивала на краю слышимости, притормаживая, убаюкивая зал, полный лесорубов и чокеровщиков, которые все до единого походили на моделей с рекламы Дня отца. Один такой, покрупнее, в числе первых заметив Зойда, предпочёл взять быка за рога. На нём были солнечные очки в стильной оправе, рубашка от «Тёрнбулла-и-Эссера» из какой-то пастельной шотландки, джинсы от «Мадам Гри» с трёхзначным ценником и aprés[2]-лесоповальные туфли пригашенного, однако бесспорно синего оттенка замши.

— Вот и здравствуйте вам хорошенькая дамочка и прекрасно же вы сегодня выглядите, я уверен в другой обстановке и настроении нам всем захотелось бы познакомиться с вами поближе как с личностью раз у вас так много превосходных достоинств и тому подобного, но по вашей заявке на стиль могу определить что вы относитесь к тонко чувствующему типажу а потому будете способны оценить проблему стоящую тут перед нами в смысле ориентационных флюидов, если вы следите…

Уже смешавшийся Зойд, чьи инстинкты выживания, вероятно, не дотягивали до нормативных, решил извлечь мотопилу из сумки.

— Бугай, — жалобно крикнул он хозяину за стойкой, — а журнальё-то где? — Устройство его тут же привлекло всеобщее внимание бара и вызвало не только техническое любопытство. То была дамская бензопила ручной работы, сделана под заказ, «лиха для лесоповала», как гласила реклама, «но и компактна для косметички». Направляющая шина, рукояти и кожух отделаны настоящим перламутром, а по шине стразами выписано в окружении зубьев, готовых взреветь, имя той девушки, у которой он её позаимствовал, и его-то зрители полагали именем Зойда в прикиде, «ЧЕРИЛ».

— Полегче давай, пастушка, тут у нас всё нормалёк, — лесоруб отступая, ибо Зойд, как он надеялся — застенчиво, — дёрнул за шёлковый шнурок на изящном стартёре, и дамская мотопила с перламутровыми рукоятями оживилась.

— Ты послушай, как мурлычет эта малютка.

— Зойд, на хрена ты это делаешь ажно тут у нас, — Бугай решивши, что пора вмешаться, — никакой канал в такую даль никаких журналюг с камерами не пришлёт, ты почему не в Эврике или Аркате где-нибудь?

Лесоруб воззрился.

— Эта личность вам знакома?

— Играли вместе на старой-доброй Конференции Шестиречья, — Бугай сплошь улыба, — во деньки-то были, а Зойд?

— Я тебя не слышу! — проверещал Зойд, стараясь не выйти из стремительно вянущего образа личности угрожающей. Свою переливчатую красотку он неохотно задросселировал сперва до воспитанно-дамской басовой партии, а затем и вовсе заглушил. В оставшееся эхо: — Вижу, ты косметику тут навёл.

— Заглянул бы в прошлом месяце со своей пилочкой, так помог бы нам тут всё выпотрошить.

— Прости, Бугай, наверно, я и впрямь не в тот бар зашёл, не могу ж я пилить тут у тебя ничего, ты столько денег, должно быть, угрохал… я тут потому тока, что Южную Спунер, Две-Дороги и другие места буйств познакомей облагородили, там ставки подскочили так, что мне не по бюджету, там счас публика чуть что — сразу в суд, да на огромные бабки, из Города эти хваты понаехали, адвокаты по ЛУ[3], я об их дизайнерскую салфетку только нос вытру — и уже вляпался.

— Ну и мы уж больше не ширпотреб, какими нас помнят, Зойд, вообще-то как Джордж Лукас со всей своей группой сюда понаехали, сознание тут натурально переменилось.

— Угу, я заметил… скажи-ка, не хочешь мне тут начислить, дамское пивко вот такое… знаешь, у меня до этой картины ещё толком руки не дошли?

Они беседовали о «Возвращении Джедая» (1983), частями снимавшегося в этих местах и, по мнению, Бугая, изменившего жизнь здесь навсегда. Хозяин возложил массивные локти на примерно единственный предмет тут, который не заменили, — первоначальную барную стойку, вытесанную ещё на рубеже веков из одного гигантского бревна секвойи.

— А под низом, мы-то по-прежнему простые сельские ребята.

— Судя по твоей парковке, село должно быть в Германии.

— Мы с тобой, Зойд, тут как йети. Времена проходят, а мы не меняемся, вот, в барах меситься — не для тебя, я ж вижу жажду новых переживаний, но человеку со стези лучше не сходить, а у тебя она, по сути, есть трансфенестрация.

— М-м да, сразу видно, — заметил другой лесоруб, голосом почти неслышимым, подходя бочком и возлагая длань на бедро Зойда.

— Кроме того, — продолжал Бугай невозмутимо, хотя взор его теперь не отлипал от руки на ноге, — теперь это для тебя ОД[4], в окна нырять, начнёшь что-то другое делать в такую поздень, штату придётся тогда заменить то, что у тебя в компьютерном досье, чем-нибудь ещё, и это их к тебе не расположит: «Ага, бунтует, что ли?» — скажут они, и вскоре поймёшь, что чеки эти ходят к тебе медленней, даже теряются, в почте и слышь-ка, Лемей! дружище и старина, давай-кось поглядим-ка на твою ладошку, ну-тка выложи-к нам на стоечку, а? Ща судьбу тебе предскажу, о как, — странным жовиальным магнетизмом притягивая лапищу лесоруба, коя с той же радостью была б и кулаком, с ноги уже ментально парализованного Зойда, сиречь, как уже (судя по всему) втрескавшийся Лемей продолжал его звать, Черил. — Жизнь у тебя будет долгая, — Бугай глядя в лицо Лемею, отнюдь не на руку, — потому как ты наделён здравым смыслом и сечёшь в реальности. Пять дубов.

— А?

— Ну — может, тогда возьми нам всем выпить по разику. Зойд у нас и впрямь странновато смотрится, но он по государственному делу.

— Я так и знал! — воскликнул Лемей. — Агент под прикрытием!

— Псих, — поверился Зойд.

— Ой. Ну… тоже вроде интересная работа.

Тут затренькал телефон, и звонили Зойду. Его напарник Ван Метр — из салона «Огурец», прискорбно известной в округе Винляндия придорожной таверны, в высочайшем возбуждении.

— Шесть мобильных съёмочных групп ждут, сеть из Города приехала, плюс санитары и фургон с закусью, все в нетерпении, где ты.

— Тут. Ты мне только что позвонил, помнишь?

— Аха. Резонно. Но тебе полагалось сегодня прыгать в витрину «Гурца».

— Нет! Я всех обзвонил и сказал, что всё тут. Что произошло?

— Кто-то сообщил, что перенесли.

— Драть. Я знал, что настанет день, и этот номер меня поглотит.

— Давай-ка лучше возвращайся, — сказал Ван Метр.

Зойд повесил трубку, сунул пилу обратно в сумку, допил пиво и сошёл со сцены, широко рассылая всем вокруг эстрадные воздушные поцелуи и напоминая, чтоб не забыли смотреть вечерние новости.

Участок салона «Огурец» тянулся от неоновой таверны с дурной славой вглубь, на несколько акров девственной рощи секвой. Под сенью высоченных и смутных красных дерев гномами ютилась пара десятков хижин мотеля, с дровяными печками, крылечками, барбекю, водяными постелями и кабельным телевидением. Краткими летами Северного побережья они предназначались туристам и путешественникам, а весь дождливый остаток года жильцами их преимущественно становились местные, и платили они понедельно. На дровяных печках хорошо было варить, жарить, даже печь немного, а кроме того, в отдельных хижинах имелись и бутановые плитки, поэтому к печному дыму и строгому аромату деревьев примешивался круглодневный соседский запах стряпни на воздухе.

Стоянку, на которой Зойд попробовал найти себе место для парковки, так и не замостили, и местный климат годами чертил на ней овраги. Сегодня стоянка принимала гостей — журналистов, плюс экспедиционный корпус полицейских транспортных средств, как штата, так и округа: они мигали огнями и сиренами играли тему из «Риска!». Повсюду телефургоны, софиты, кабели, съёмочные группы — даже пара станций из района Залива. Зойд занервничал.