Читаем Вила Мандалина онлайн бесплатно

Врдола – райский уголок. Обычно я езжу туда весной и осенью – уже много лет. Летом здесь невыносимо: зной даже не томит, а печёт, выжигает дыры в земле, и кустарники на склонах гор загораются от одного только солнечного жара. Зимой тоже несладко: солнечные дни нередки, но чаще стоит тоскливый мрак, облака закутывают пространство мокрой грязной ватой, воздух пропитан влагой, точно половая тряпка, и, закуривая, не поймёшь, то ли видишь сигаретный дым, то ли мутную пелену действительности. Взгляд тогда ограничивается узким прямоугольником двора и блуждает от корявого ствола пальмы с тонущей в тумане верхушкой, оттуда к маленькому кустику камелии, потом к безымянному деревцу напротив террасы, к чахлому олеандру и опять к камелии.

Я привез её из Герцеговины, купил на рынке в Требинье.

О войне здесь уже ничего не напоминало, жизнь давно взяла своё и требовала того же от людей. Начиная с семи утра в гостиницу, где у входа гостей встречает фотографический портрет знатной и мимолётной постоялицы Моники Беллуччи, проникает тот особенный гул, отличающий уличные рынки. Торгуют цветами, мёдом, вязаньем, сыром и домашним вином. Если требуется сравнение, то лучше всего подойдёт деловитое гуденье, которое создают пчёлы в ветвях цветущей липы.

Сказать по правде, мой дворик во Врдоле был пустоват даже с учётом того, что наведывался я сюда нечасто. Впрочем, дома старожилов стоят здесь так тесно и прилегающие участки так изобилуют зеленью, что условно можно считать её своею. Тем не менее пышные соседские гроздья богомилы в октябре и пористые шары гортензии в мае как будто бросали мне укор, и у меня давно чесались руки что-нибудь посадить, но этими благожеланиями всё и ограничивалось.

На этот раз всё сложилось само собой, без усилий и раздумий. Не знаю, как летом, но в это время года в отеле безлюдно, разве что сами горожане, пересекая отполированную до блеска площадь, присаживаются выпить чашечку кофе в тени удивительно старых и нежных платанов, которые окружают гостиницу. Когда я присел там же, с любопытством скользя глазами по шумной толчее базара, мой взгляд упал на пожилого торговца цветами. В мешковатых джинсах он стоял ко мне спиной, товар был размещён перед ним на раскладном столике, а сбоку на плитах мостовой стояли в ряд четыре коричневых пластмассовых горшка с камелиями. Три были уже довольно рослые, одна совсем крохотная. На ней я и остановился.

Она была крепенькая, с пятью плотными здоровыми листами, а в середине ствола расположился единственный красный цветок.

Я намеренно выбрал самую маленькую, чтобы не подгонять время. В этом была определённая честность, но об этом распространяться нечего, не то мой рассказ приобрёл бы излишние коннотации.

Место для посадки я определил в небольшом загончике земли, ограждённом незамысловатым каменным парапетом, рядом с пальмой, – как раз там, где прибившаяся ко мне беременная кошка выбросила и загрызла своего котёнка.

Садовник Савва, работавший у соседки, сказал, что камелия любит железо. В низком бетонном сарае на заднем дворе я нашёл несколько обломков арматуры, оставшихся от прежних хозяев, и под присмотром Саввы торжественно вверг их в землю недалеко от тоненького ствола.

Первые несколько дней я по многу раз придирчиво оглядывал своё приобретение, опасаясь, что оно не приживётся, но опасения оказались напрасны. Растение расположилось независимо, точно его не посадили, а оно само выросло тут из-под земли, и вообще смотрелось так, как если бы ему были неведомы мои страхи и оскорбительны сомнения.

Посадив камелию, я стал как все. Каждый двор здесь украшает камелия, а то и несколько разом. Кусты словно щеголяют друг перед другом окрасом цветов, иной раз довольно изощрённым. Но я довольствовался своей – с цветами простого красного цвета, о котором, пожалуй, больше сказать было нечего.

В это время года во Врдоле отдыхаешь душой. Особенно бодрят утра. На круглое стекло, покрывающее плетёный столик, из окна отражением ложится голубое небо, переплетённое ветвями старого соседского дуба, и этот узор намекает, что весна только начинается, а вместе с ней, в известном смысле, начинается и жизнь. Кроме того, с появлением камелии добавилась ещё одна радость. Как это бывает в юности, когда ты влюблён, сон перед пробуждением согревает смутное переживание счастья, природу которого вспоминаешь только тогда, когда сознание полностью вступает в свои права.

Наглядевшись на камелию сверху, пока пил кофе, я спускался по крутой лестнице, наклонялся над ней и разглядывал ближе. Камелия, что называется, пошла в рост. На стволе кое-где появились клейкие листочки, напоминающие гусеницы, и они разворачивались с тем целеполаганием жизни, которое иногда способно вызвать неотчётливый страх, и вся эта картина веселила мне сердце.

Я понятия не имел, как быстро растёт камелия, и только гадал, спустя сколько лет этот маленький росток превратится в роскошный куст, щедро усыпанный цветами.

К началу апреля лепестки цветка побледнели по краям, и скоро его не стало. Но это было в порядке вещей. Немного беспокоили муравьи, жадно облепившие свежие побеги, но я убедился, что муравьи ущерба не наносят.

Перед отъездом я преподнёс своей соседке Станке коробку модных конфет и слёзно просил поливать камелию в особенно жаркие дни лета.

А оно, как и ожидалось, удалось в коронном стиле этого края: горели леса, немилосердствовало раскалённое солнце и вода чуть не закипала. Я то и дело справлялся в сети о погоде во Врдоле, молил о дожде, и мог только догадываться, исполняет ли Станка мою просьбу.

У меня же под окнами кипела безостановочная деятельность городских властей: усовершенствовали детскую площадку, меняли новые бордюры на ещё более новые, косили траву ревущими газонокосилками, и четыре месяца я был в заложниках у этих неутомимых, не мечтающих об отдыхе палачей. Однако дела – подлинные или мнимые – не давали тронуться с места.

Вернулся я как обычно в начале октября.

Она подросла за лето. Я осторожно потрогал её за глянцевитый листок, словно пожал руку ребёнку, отгрёб от ствола оранжевые пальмовые орешки.

Первые дни меня посещали сновидения, похожие на киносериал. Объединяло их пространство, освещение и совершенно непередаваемые ощущения, которых не испытываешь наяву. Можно было сказать, что мне снилось счастье, однако для обозначения того, что я переживал, не существует слова ни в одном языке. Каждое моё действие в этом условном мире было осмысленным, и результаты его приносили удовлетворение, – так не бывает на нашей земле. Но повторюсь: Врдола – особый уголок, так что пробуждался я без сожалений.

Несколько дней держалась солнечная погода, но внезапно бухта закрылась дождями. Над крышами поплыл горький дымок буковых поленьев.

В русской семье, постоянно живущей неподалёку, мне сказали, что зимой у их соседей, бывших в отлучке, выкопали молоденькую пальму lepesa hamaerops, розы и что-то ещё. До этого мне и в голову не приходило, что можно воровать растения.

– А что здесь удивительного? Живут небогато. Каждый евро на счету.

Поначалу я не придал особого значения этим словам. Народу тут хватает всякого, в том числе и настоящих бедняков. Мне приходилось видеть албанцев, бредущих вдоль дороги с мешками лаврового листа; слыхал и о том, что во дворах, оставляемых на зиму, цыгане собирают лимоны. Да я и не видел в этом ничего зазорного. Уже не помню, как там римское право толкует о плодах, но мне казалось куда более несправедливым, что они увядают на ветках, не имея возможности ни с кем разделить своё полновкусие.

Как-то утром заглянул Иво, служащий водоснабжающей компании, чтобы снять показания счётчика. Заметив камелию, он изумился:

– Зачем же такую маленькую? Долго придётся ждать. Взял бы на рынке в Которе приличный куст.

Мне было сложно объяснить не то что ему, но даже самому себе, чем я руководствовался в выборе. В каком-то смысле мне хотелось начать всё сызнова, и этот жалкий росток должен был отмерять вехи нового существования.

– Вся наша жизнь – одно сплошное ожидание, – неожиданно добавил Иво. – Едва родившись, мы начинаем ждать смерти. А чтобы не было так скучно, это главное ожидание заполняется более мелкими.

Я улыбнулся его словам. Я был одинок, и не по причине изгойства или особенно печальных обстоятельств, просто неисповедимыми путями одиночество пришло ко мне раньше, чем к другим. В последнее время ещё несколько троеточий обратились в точки, будто и впрямь приближалась осень и листья отпадали сами собой. В прежние годы невольные взгляды в окна к одиноким старикам рождали вопросы: как они там, в своих стенах, полных отживших своё вещей, пожелтевших фотографий тех, кто был им дороже всего? Но то были праздные мысли, слетавшие с сознания от любого впечатления молодости.

Теперь я это знал, и когда мимо проплывали величавые яхты, их вид больше не звал меня в путь – всё было при мне.

В ту ли ночь после прихода Иво, или около того, мне приснился сон, совершенно отличный от предыдущих. Я стоял на террасе и смотрел под пальму. Откуда ни возьмись в тумане проступил крохотный силуэт, обернувшийся не то старушкой, не то девочкой, закутанной в платок. Я видел, как эта девочка-старушка подкралась к камелии и стала выкапывать её с помощью детской пластмассовой лопатки. Такой я сам играл в детстве, и, кажется, их больше не выпускают. Я окликнул непрошеную гостью, но голос не прозвучал, я попытался двинуться к ней, однако ноги меня не послушались. Не оставляя своего занятия, она обернула ко мне лицо, озарённое виноватой улыбкой…

Утром следов умыкновения я не увидел. Камелия была на месте и своей плотной статью до того напомнила мне девочку из моего сна, что мне даже захотелось повязать ей платочек. Как бы то ни было, этот сон показал мне, что судьба камелии беспокоит меня больше, чем я сам от себя ожидал.

Вскоре, однако, мысли мои были увлечены другим. Редакция одного крупного литературного портала заказала мне статью о писателе, роман которого был выдвинут на престижную премию. Свои произведения писатель являл обществу с большими перерывами, и требовалось напомнить заинтересованной публике о его былых свершениях. Мне приходилось читать этого писателя, и я даже помнил, что ему приписывали как недостаток особенное мастерство в описании природы. В те времена я и сам разделял эту точку зрения, но теперь смотрел на дело иначе: если так уж скучна природа, то не менее скучен и человек. Она по крайней мере ещё умеет хранить спокойное достоинство, человек же не способен и на это.

Прохаживаясь по двору и обдумывая статью, я заметил, что на черешках камелии появились коробочки-бутоны, и остановился, поражённый открывшейся истиной. Итак, она будет расцветать, когда меня уже здесь не будет, будет цвести без меня, и всё, что останется на мою долю – собрать опавшие листья в марте. Ничего, я утешался тем, что зато видел её первый цветок. Правда, его ещё видел пожилой торговец из Требинье, но он уже забыл. Мало ли их проходит через его руки?

Я предполагал закончить статью здесь, во Врдоле, а потом улететь домой.

Тем не менее мысль о том, что камелия в моё отсутствие беззащитна, всё более овладевала мной. В тревоге я размышлял, кому можно доверить её охрану, но из соседей была одна лишь Станка, днём она уезжала на работу в Тиват, а ночью не в сезон тут можно было делать всё, что заблагорассудится, сиди дома хоть десять Станок.

В эту ночь я спал плохо, перебирая различные планы по спасению камелии от воображаемых похитителей, и додумался даже до того, чтобы заключить своё сокровище в клетку, сваренную из железных прутьев.

Но с приходом утра глупости отступили и меня озарила простая мысль – почему бы не остаться самому? В самом-то деле, что такое важное ждёт меня дома? Положа руку на сердце, одни иллюзии, да и тех уже нет. Возбуждённая толчея аэропорта, ложное ощущение причастности к ней, лихорадочное движение больших магистралей, несколько совсем необязательных телефонных звонков, – какая-нибудь неделя, и всё это пройдёт, и опять охватит одиночество, так не лучше ли, подумал я, не поддаваться химерам и переживать его здесь, в унылой темени приморского местечка?

Оставалась проблема с разрешением на пребывание. Можно было поехать за визой в Подгорицу, на что, включая формальности, ушло бы дня два, но можно было просто выехать из страны и тут же въехать с отметкой в паспорте, получив тем самым право на месячное проживание. Ближайшая боснийская граница находилась в полутора часах езды, и я выбрал Требинье, где уже побывал в марте и где купил камелию.

Дорога туда идёт через перевал Грахово, а потом, уже за пограничными постами, за небольшим посёлком с приземистой мечетью, вдоль быстрой горной речки в узком каньоне, и дальше жилья нет до самой городской окраины. По пути я раздумывал, что и как написать о писателе, о котором мне предстояло написать, но заел стеклоподъёмник, встречный ветер хлестал меня по шее, так что ничего особенного в голову так и не пришло.

Было зябко, и я решил согреться рыбной чорбой в ресторане при гостинице, в которой останавливался весной. Официант был тот же, и он тоже меня узнал.

Накрапывал мелкий дождь, площадь была пустынна. Тусклым светом блестели её отполированные плиты. Леопардовые стволы платанов потемнели от влаги. Несмотря на непогоду и своё состояние, я уселся на воздухе под тентом и в ожидании заказа пытался сообразить, изменилось ли здесь что-то с моего прошлого приезда. Кухня была расторопна, и, так и не успев ничего решить, я принялся согреваться острой похлёбкой. Официант исчез в помещении, но спустя минуту появился вновь спросить, всё ли в порядке. Я сделал комплимент повару, но он не уходил и выжидательно наблюдал, как я поглощаю суп. Мне стало неловко, я не понимал, чем вызвана подобная странность и что я должен сделать, но тут он заговорил.

– Тот человек, – сказал он, – у которого вы весной купили камелию…

Я посмотрел на него удивлённо. Он и это запомнил. С толикой снисходительности он усмехнулся моему недоумению.

– Дарко его зовут. У него во время войны… ну, той… вы знаете, дочку маленькую на глазах убило. Так вот он… Как бы это сказать. Камелии он разводит. Говорит, что однажды одна из его камелий превратится в девочку, и она к нему вернётся… Если попадёт в хорошие руки.

Перестав жевать, я уставился на него.

– Должно быть, немного тронулся, – официант повёл головой и проводил глазами идущую наискосок через площадь девушку под цветным зонтом. – Но и людей наших надо знать – цветы берут, садовод он отличный, в цветах знает толк, а камелию так ни одну и не купили… За столько-то лет… Только вы. – Он помялся, опять посмотрел вслед девушке и издал неопределённый смешок. – Так вот я хотел спросить, ничего такого у вас не случилось?

Я молча продолжал смотреть на него. Кажется, на каких-то из этих слов мне всё-таки удалось проглотить то, что было во рту.