Читаем Викинг онлайн бесплатно

Всего пять минут назад небо над Глотовом было чистым и ясным, почти прозрачным, но вот его как-то незаметно заволокло тучами, вдали громыхнуло, затем второй раз, уже ближе, заполыхали молнии. При виде такого буйства природы на рубеже второго и третьего месяцев весны человеку более-менее грамотному непременно пришли бы на ум знаменитые строки «люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром…» Однако Матвею Фомичу Жерехову так и не вспомнились фенологические наблюдения поэта. Поскольку, во-первых, грамотным Жерехова можно было назвать только сдуру или наоборот, от большого ума, желая польстить. Ведь за недолгие годы обучения в школе Матвей Фомич запомнил только буквы алфавита, да и то постоянно путал их при письме. А во-вторых, разыгравшаяся непогодь не шла ни в какое сравнение с бурей, уже который месяц бушевавшей у Жерехова в душе. Бушевавшей злобно, яростно и не находя выхода наружу.

Дело в том, что на протяжении почти двадцати лет Жерехов руководил одной из заметных сфер глотовской жизни. Под его начальством находились десятки, даже сотни людей, повиновавшихся ему беспрекословно. Когда надо было — эти люди говорили, когда нет — молчали, могли оставаться совершенно незаметными и, наоборот, становиться всем поперек дороги. Все эти люди были очень разными и занимались множеством дел. Одни воровали, другие грабили, третьи — мошенничали, четвертые могли и убить, но все они признавали власть Матвея Фомича Жерехова, больше известного как вор в законе Жерех.

Правда, жил в Глотове еще один вор в законе — Седой. Но встречались они в прежние годы очень редко: то один, то другой отбывал очередной срок, а случалось — и оба сразу. Коммунисты терпеть не могли людей, пользующихся без их на то одобрения авторитетом у населения. Пусть даже у самой презираемой его части. Поэтому и на воле Жерех постоянно ощущал ущербность своей власти: любой зачуханный мент стремился подчеркнуть свое преимущество охотника перед хищником. Впрочем, рядовые мусора общались с ним с некоторой долей опаски и даже уважения, словно понимая, что этот зверь им не по зубам. Но и они норовили подловить, уличить, схватить за руку, прекрасно понимая, что в случае успеха их ждет почет, денежное вознаграждение, а главное — быстрое продвижение по служебной лестнице.

Но то — в прошлом. Теперь в городе у Жереха хозяев не было. Были люди, чьими судьбами он не мог распоряжаться — это правда. Но и его судьба не зависела от всяких разных оперов, прокуроров, судей и даже начальника городской милиции.

К тому же в уголовники сейчас устремились с такой энергией, как раньше в партию. Таково уж свойство пытливой человеческой натуры: чувствовать, где в данный момент лучше всего кормят. Да тут еще журналисты всей страны расстарались, живописуя, в каких домах живут современные последователи Ваньки Каина, на каких машинах ездят, с какими женщинами гуляют. Нашему человеку, привыкшему еще со времен целины и БАМа к тому, что раз об этом так красочно пишут, значит туда зовут, не составило труда принять окончательное решение. Он даже не подумал, что перед тем, как что-то украсть, это что-то надо произвести. А с последним в стране была напряженка. Даже если что-то и производилось, то процесс продажи был долог и мучителен, как роды у африканского слона. В основном шел натуральный обмен, процветавший в пещерном веке, но названный современным словечком «бартер». Однако уголовникам от бартера было ни жарко, ни холодно — им требовались живые деньги.

Особенно остро финансовая проблема коснулась небольших городов с населением в полторы-две сотни тысяч человек, к которым относился и Глотов. Было время, когда Жереху казалось, что он сойдет с ума. Боевики, необходимые для отражения набегов непрошеных визитеров, преимущественно с юга, и устрашения особо несговорчивых, щедрая оплата труда нужных должностных лиц, создание фирм — официальных прикрытий, толпы юнцов, готовых за десять «зеленых» удавить любого, только ткни пальцем, — все это требовало денег, денег и еще раз денег. Да еще в городе объявился третий вор в законе — Кащей — прозванный так за невообразимую худобу. Ему тоже следовало выделить долю — и не маленькую. Но в конце концов, обрубив всех лишних, Жерех сумел придать глотовской воровской организации некоторую законченность и устойчивость. Доходы стали заметно превышать расходы, и не в последнюю очередь благодаря тому, что Жерех зорко следил за численностью своей организации, не позволяя никому слоняться без дела и получать деньги только на том основании, что он является членом группировки. Пахан прекрасно понимал, что в случае каких-то осложнений он всегда сможет набрать бойцов из парней, ошивавшихся в городе. Гарантией служили жадные взгляды, которыми те провожали мчавшиеся мимо иномарки уголовников. Никаких заблаговременных денежных подачек этим юнцам не требовалось.

Другое дело — чиновники. И если какой-нибудь из них попадался на крючок уголовникам, они регулярно цепляли на этот крючок червячка за червячком, щедро прикармливая государственного человека, даже если он месяцами не оказывал ворам никаких услуг. Авось пригодится.

К огромному огорчению Жереха Глотов был как бы вещью в себе. В его окрестностях не велась добыча никаких всенародно полезных ископаемых, не пролегали мимо пути транспортировки нефти, газа или, на худой конец, пеньки, здесь не проживали и не отдыхали видные государственные деятели. То есть уголовникам просто не было возможности уцепиться за что-то серьезное. То ли дело Москва — всему голова. Там, в столице, не только сплелись в одном клубке политика, экономика и финансы, но и соприкасались, порой перетирая друг друга, невидимые нити, связанные с добычей золота и получением займов от западных банков, распределением недвижимости и использованием инвестиций зарубежных партнеров. И все эти нити были в руках людей, одетых от Кардена и рожденных от сатаны. Эх, ошибался доктор Чехов: у нашего человека чем лучше одежда, тем грязнее душа и порочнее мысли.

Так что не повезло Жереху, обосновавшемуся не в Москве, а в Глотове, а потому вынужденному работать с размахом, который по сравнению со столичным казался едва заметным шевелением. Впрочем, все относительно. И как бы выжил Матвей Фомич, забрось его судьба в деревню Новые Голоштаники, где все, что можно украсть, местный конюх пропивает за один летний вечер?

Увы — даже Глотов Жерех не сумел удержать в руках, хотя поначалу казалось, что он утвердил свою власть навсегда. Крупные неприятности начались у пахана после появления в городе Перстня. Правда, Перстень осел в Глотове давно, но до определенного момента волновал Жереха не больше, чем прыщик на заду негра где-нибудь в Центральной Африке. И вдруг меньше года тому назад Перстень, никого не спрося, организовал собственную фирму и вообще повел себя так, словно всероссийская сходка воровских авторитетов даровала ему независимость от глотовской воровской общины.

А дело было так: прискакал из центра человечек, всего-то уровня Жереха, даже чуть пониже, и то ли попросил, то ли порекомендовал, правда, не только от себя лично, к Перстню не соваться ни в коем случае. На что Жерех ответил: мол, попытается, но если Перстень будет и дальше корчить из себя папу Карлу — Матвей Фомич за себя не ручается. Гость еще раз мягко, но настоятельно посоветовал Жереху прислушаться к доброму совету и отбыл, даже как следует не перекусив.

Надо признать, что Жерех взъелся на Перстня не совсем по делу. Вся вина «раскольника» состояла в том, что в последнее время он полностью отошел от общих дел, оставив при себе ребят и набрав новых. Да еще Перстень имел непомерно наглого отпрыска, который, стоило папаше войти в силу, стал шляться по злачным местам с несколькими не то прихлебателями, не то телохранителями, порой встревая в конфликты с завсегдатаями-ворами. Перстень даже в «общак» продолжал платить, правда скупо, но все же.

Короче, Жерех не внял. Может, он и пытался — кто знает — но гордыня одолела. Его люди выловили сына Перстня, которого уголовники так и прозвали — Сынок, а сам Матвей Фомич явился к встревоженному папаше разбираться. Требования Жереха были довольно смутными и даже абсурдными, очевидно, он сам толком не знал, чего конкретно хочет от своего собеседника. Им двигало одно желание — поставить Перстня на место, в стройные ряды уголовников города Глотова, да так, чтобы впредь ни ему, ни другим неповадно было высовываться. Перстень со всем соглашался и просил отпустить сына. Жерех ушел, довольный покорностью противника, чье могущество, похоже, оказалось натуральной липой. Через час Сынка, предварительно набив морду, отослали домой к любящему родителю.

А на следующее утро урку, разукрасившего лицо Сынка в один лилово-фиолетовый цвет, нашли мирно висящим на яблоне в саду Жереха, напротив дома пахана. Покойника хотели без лишней шумихи предать земле — но кто-то стукнул, скорее всего сами убийцы, и налетели менты, да еще с газетчиками. Жереху при всех его связях пришлось бы туго, если бы эксперты не установили, что сначала усопшего в его собственной квартире ударили по голове, говоря языком протокола «тяжелым тупым предметом», затем проткнули насквозь сердце тонкой спицей и только потом пристроили на яблоню. Не без некоторого давления следствие пришло к выводу, что таким своеобразным способом неустановленные лица пытались отомстить Жереху за нанесенную обиду. Легко отделавшись, Жерех тем не менее был вне себя от ярости. Он и не подозревал, что покойник на дереве — это еще цветочки. Ягодки были впереди.

Пока Жереха вызывали на бесконечные допросы, в городе сменился хозяин. Им стал Седой. Жереху сообщили об этом мимоходом, походя, вскользь, словно речь шла о том, что ему не мешало бы побриться. Все ждали от пахана небывалой вспышки ярости, но он лишь спокойно спросил:

— За что?

— Не надо было Перстня трогать, — пояснил Монах, правая рука Матвея Фомича.

— Кто подписался за смену пахана? — спросил Жерех, имея в виду воровскую верхушку Глотова.

— Никто, — снова ответил Монах. Он хотел кое-что объяснить, но тут Жереха прорвало. Он кричал, что Седой воспользовался инцидентом с Перстнем, чтобы прибрать власть к своим рукам, а все остальные оказались настолько тупыми, что попались на провокацию. Он вопил, что если в стране бардак, это не значит, что бардак должен быть повсюду. И под конец приказал стоящим рядом уркам немедленно собирать людей.

— Я повешу Седого на том самом дереве! — подвел Жерех итог своей речи и рявкнул: — Ну же, шевелитесь!

Но никто не сдвинулся с места. Только Монах осуждающе покачал головой и предупредил:

— Хозяин, не ерзай — уроют!

Слова прозвучали так весомо, что Жерех тут же взял на несколько тонов ниже.

— Кто посмеет? — чуть ли не шепотом спросил он. Монах развел руками. Мол, мало ли — всех не упомнишь.

— Рассказывай. — В голосе Жереха не чувствовалось испуга, скорее, некоторая заинтересованность.

— Серьезных людей ты потревожил, Фомич. Таких даже в мыслях обидеть опасно, а ты — на деле. А на Седого напрасно бочки катишь. Ведь на этой яблоне ты должен был висеть, факт. Благодари бога, что Седой обиды на тебя не держал и что язык у него подвешен не чета нашим. Сумел убедить гостей, что ты хороший человек и для дела полезнее живой, а не мертвый. Он же упросил, чтобы тебя в паханах оставили, сказав, что не дело Жереху среди «шестерок» ошиваться. Так что, считай, тебя и не наказали вовсе, всего на одну ступеньку понизили.

— Ну нет, — снова завелся Жерех. — Убить они меня могли, но «зашестерить» — на-кась, выкуси, нет такого закона.

— Сейчас, Фомич, никакие законы не соблюдаются. Ни государственные, ни воровские. Если бы не Седой, бегал бы ты сейчас по городу, с ларешников бабки сшибал.

— Что-то ты много себе позволяешь. Место свое забыл? Так я напомню, где оно.

— Извини, хозяин, просто хочу объяснить, что Перстня тебе даже пальцем нельзя тронуть.

— Может еще прикажешь Антикваром его называть?

— Оно, конечно, было бы надежнее, в смысле нашей безопасности.

— Вон отсюда! — не выдержав такого издевательства, заорал Жерех. В порыве ярости он схватил хрустальную вазу и запустил ее в стену. Ни в чем не повинное изделие чешских мастеров разлетелось вдребезги. Жерех тупо смотрел на осколки, словно говорящие о ненадежном положении любого человека в этом обществе.

Шло время. Не сразу, с большим трудом, освоился Жерех со своей новой ролью в жизни воровской общины, хотя она не слишком отличалась от прежней. И постоянно ждал от Седого какой-нибудь серьезной ошибки, которая позволила бы вернуть все на круги своя. Но напрасно. Новый хозяин города был так же тверд, решителен и хитер, как и прежний. Кроме того, в отличие от Жереха, он умел нестандартно мыслить. Наиболее ярко эту свою способность Седой проявил еще в начале девяностых, когда воры уже успели набрать силу, но еще толком не знали, как найти ей самое выгодное применение.

Одним темным осенним вечером у дома, в который недавно заселились глотовские строители, остановился небольшой автобус — «пазик». Оттуда, многократно усиленная динамиками, понеслась команда:

— Тревога. Говорит штаб гражданской обороны. Тревога. Всем жильцам немедленно эвакуироваться из здания!

Поскольку дело было еще при советской власти, граждане в столь ответственной ситуации проявили максимальную активность. Оно и понятно: покажешь свою несознательность — и можешь лишиться премии, схлопотать выговор или, не дай бог, скатиться вниз по служебной лестнице.

Мужчины и женщины, старики и дети, одетые кто во что горазд, толпами вываливались из подъездов и ряд за рядом пристраивались к автобусу. А поскольку дело было вечером, в самый разгар отдыха, многие мужчины не совсем уверенно ориентировались в пространстве, некоторые даже падали, но и на их лицах читалась решимость выполнить свой гражданско-оборонительный долг перед Родиной.

— Следуйте за нами, — раздалось из динамика и автобус медленно покатил к пустырю.

Люди покорно побрели следом.

На пустыре им прочли лекцию о действиях граждан во время ядерного, химического и бактериального нападения воображаемого противника. Постоянно запинаясь на терминах, лектор монотонно читал по бумажке сведения, большинством собравшихся многократно слышанные и столько же раз забытые. Лишь однажды, войдя в раж, лектор оторвался от текста и заявил, что «только фуфло позорное станет жмуриком», но тут же спохватился и по бумажке закончил «при правильном использовании противогаза и комбинезона химической защиты».