Читаем Хищники онлайн бесплатно

Если к удовольствию от чтения вы хотели бы добавить музыкальную атмосферу, вот саундтреки, которые сопровождали написание этой книги:

— Красная линия Ханса Циммера;

— Молчание ягнят Говарда Шора;

— Мюнхен Джона Уильямса.

Добро пожаловать в мир этого повествования. Можете отправляться прямо сейчас… и выживать в ужасе этой войны.

Небо цвета серого мундира удерживало солнечный свет, как полупрозрачная сетка, пропуская только тусклую блеклость.

Тысячи солдат ждали в своих палатках, кто-то играл в карты или в кости, сжимая в уголке рта окурок или зубочистку, другие разговаривали, сидя на деревянных ящиках.

Какие-то подразделения уже погрузились на судно и смотрели с борта на военные корабли, стоящие у набережной, ставшей теперь военным лагерем.

Ожидание изнуряло их.

Ожидание сигнала.

О том, что он прозвучал, сначала даст знать ропот, расползающийся от командного пункта или офицерской столовой. И спустя несколько минут тысячи сгрудившихся здесь людей придут в движение, подхватывая свое снаряжение.

Потом предстоит произвести построение. И двигаться на юг, где их в любом случае ожидает печальное будущее: или выжить под огнем, или погибнуть от него. Над портом нависало здание, в котором квартировали высшие офицерские чины: углы из красного кирпича, белые карнизы.

В большой комнате второго этажа лицом к окну стоял лейтенант Крэг Фревен и смотрел на массовое одноцветное сборище, полнившееся смехом, храпом, проклятиями, клубящееся вокруг деревянных бараков, над которыми весь день поднимался дымок от полевой кухни.

Фревен стоял, сцепив руки за спиной, его форменная рубашка едва не трещала на мощном мускулистом торсе. Это был внушительного вида офицер с пепельными волосами и широкими, литыми плечами. Грубость черт его лица с двухдневной щетиной смягчали тонкий нос и полные губы, придавая определенное очарование приближающемуся к своему сорокалетию мужчине. А искорки в ореховых глазах добавляли его внешности нечто незабываемое.

Он выслушивал начальника штаба Колина Тоддворса:

— Крэг, мы знакомы давно, будем же откровенны друг с другом: я знаю, что ты не в восторге от этого, однако у нас нет выбора. В Военной полиции недостаточно людей, поэтому каждый член твоей команды будет прикреплен к взводу или даже к роте.

Фревен, не шелохнувшись, ответил со свойственной ему невозмутимостью, скорее твердо, чем вежливо:

— Мы ничего не добьемся, Колин, если будем рассеяны по штурмовым взводам. Это заблуждение. Мы — следователи, а не солдаты.

Колин Тоддворс заговорил ровным тоном, чеканя слова:

— Я все понимаю. Только… времена меняются. Теперь ваше присутствие в группах поможет сохранить сплоченность, и это будет нелегко. Надо готовиться к кошмару. У кого-нибудь возникнут мысли о дезертирстве. И, если надо, вы должны будете помешать этому, станете вести жесткую борьбу по простым правилам. Как сотрудники Военной полиции вы имеете приоритет, но действуйте по согласованию с командованием соответствующего подразделения.

— Мое положение в ВП не предусматривает этого, — спокойно напомнил Фревен, — я не обязан быть сторожевым псом.

— К сожалению, это решаю не я. Но я позаботился о том, чтобы ты и твои люди, прикрепленные к взводам, высадились на берег не в первых рядах. К этому времени большие неприятности уже минуют…

— Короче, все уже решено, — холодно произнес лейтенант.

Прежде чем завершить беседу, начальник штаба разгладил усы:

— Ты будешь в роте Дрейка, в тыловом взводе. Вы пойдете на эсминце «Меч-рыба».

Фревен наконец повернулся лицом к своему командиру:

— Ты позволишь, чтобы я, по крайней мере, предупредил своих людей?

После десятисекундной паузы Тоддворс в знак согласия прикрыл веки. Глядя на этого здоровяка, он испытывал странное чувство — смесь отцовской любви и гипнотического воздействия. Фревен был единственным, у кого сохранялся интерес к расследованию. Большинству сотрудников Военной полиции нравилась роль, дающая им власть. А Фревен избегал подобных поручений, предпочитая расследования, какими бы неприятными они ни были. Он всегда добровольно отправлялся на осмотр трупа и бросался в погоню за преступником. Лейтенант практиковал свои, особые методы. Фревен единственный из военных обращался за разрешением на посещение занятий по психологии. Однажды Тоддворс понял, что тому нравится прикосновение к насильственной смерти. Не к той, что бывает на войне, которую он считал непристойной, но к смерти мрачной, сокровенной и таинственной. Тоддворс спросил Фревена о причине такого пристрастия и навсегда запомнил его ответ: «Потому что вся жизнь в итоге заключается в этом хрупком мгновении, когда одно существо решает предать смерти другое».

Когда в военной среде совершалось преступление, молча прибегал Фревен с горящими пытливыми глазами.

И теперь, стоя напротив своего лейтенанта, Тоддворс ощутил странное чувство, похожее на страх. Поступки этого человека с могучим телом определял слишком сложный характер.

Уже на пороге Фревен обернулся и спросил:

— Когда это предстоит?

Старший офицер покачал головой:

— Это решит штаб. Сейчас в море не те условия. Но… отплытие очень скоро, вот все, что я могу сказать тебе.

Крэг Фревен двигался, переступая через петли корабельных снастей, обходя группки ожидающих приказа солдат, сопровождаемый звуками губной гармошки и диссонировавшими с ними разнообразными возгласами. Люди убивали время. Он подошел к своей палатке, окруженной палатками своей команды. Маттерс, его молодой помощник с бугристым лицом — следствие угревой сыпи — и с такими длинными руками, что он не знал, куда их девать, сидел в стороне на складном табурете, листая журнал комиксов. Он был внимательным и преданным сержантом Фревена. Те, кого прозвали Близнецами, два покрытых веснушками рыжих парня, которых роднила только внешность, переговаривались, разглядывая стопку фотографий женщин, вырезанных из журналов сомнительного содержания.

Кевин Маттерс поднял глаза, провожая взглядом своего командира и ожидая, что тот к нему обратится. Но Фревен, ничего ему не сказав, исчез под навесом палатки, затянув веревкой служивший дверью полог. Лейтенанту требовалось поразмышлять, отступить, чтобы переварить информацию. Никогда не разговаривать с людьми в состоянии гнева — этому правилу он следовал неукоснительно.

Через брезентовую ткань внутрь палатки просачивался бледный свет, но его было недостаточно, чтобы заняться делом. Фревен зажег масляную лампу и опустился на складной стул лицом к столу, служившему ему бюро. Он взял ручку, открыл блокнот и быстро написал: «Моя нежная Патти, я возвращаюсь к тебе…» Опустил голову на ладонь и некоторое время пытался совладать с мыслями, которые теснились в его голове. Зачеркнул написанное, затем внезапно вырвал из блокнота и смял лист. И на чистом листе заново, уже не прерываясь, написал:

Фревен отложил ручку, сложил исписанный лист втрое, проверив перед этим, не пачкают ли чернила пальцы. Затем он вложил письмо в конверт и написал на нем имя: «Патти Фревен», не добавив, однако, адреса. После этого открыл металлический чемоданчик зеленого цвета. Внутри, под защитой толстого покрывала, хранилось почти шесть десятков таких же конвертов: с указанием того же адресата, но без его адреса. Бумага некоторых пожелтела, похоже, они пролежали в чемоданчике многие месяцы. И это письмо добавилось к остальным.

Пробуждение ото сна походило на выныривание из воды после долгой задержки дыхания. Энн Доусон выплыла из своих сновидений, обретая дыхание: никаких чувств и ориентиров. Она увидела стены, а потолок встал на место.

Она находилась в… в…

В своей комнате, в санчасти.

Она уснула в кровати, съев суп, с романом в руке. Горел свет… Нет, не на столике у изголовья. Она не помнила, когда его погасила. Лампочка в коридоре освещала вход в комнату. Здесь кто-то есть, голос вытаскивал ее из ночи.

Рука, еще лежавшая у нее на плече, скользнула на спину.

Лицо, шепот.

— Энн… Энн, проснись.

Толстые щеки, широкие брови, жесткие длинные волосы. Короткая тень из китайского театра. Кларисса. На ней была белая форма с красным крестом. Энн силилась собраться с мыслями. Сколько все-таки времени? Ей казалось, что она поспала не больше двух часов.

— Там внизу какая-то суета, — сообщила Кларисса. — Что-то произошло.

— Что же? — произнесла Энн сонным голосом.

— Не знаю, поднялась Военная полиция, лагерь еще спит.

Энн размяла затекшую от усталости шею и всмотрелась в стрелки будильника. Половина второго ночи.

— Только что пришли предупредить нас, им не нужен врач, а только носильщик-санитар, это не к добру.

Энн откинула одеяло, обнажив изящные бедра, дрожащие от холода.

— Извини, что бужу так рано, — проговорила Кларисса. — Но ты просила предупредить, если Военная полиция отправится на свое жуткое дело. Я думаю, что это тот самый случай.

Энн кивнула:

— Я знаю. Спасибо…

Она встала и прошла в угол, желая освежить лицо над фаянсовым тазиком. Вдоль нижнего края зеркала была приклеена строка, вырезанная из книги: «Нет ничего неизменного. По крайней мере, человек сам себе хозяин». Энн перечитала эти слова в тысячный раз и подула на руки, чтобы блестящие брызги попали на зеркало.

Она на мгновение взглянула на себя, массируя свое тонкое, а сейчас опухшее от усталости и недосыпания лицо. Ее светлые волосы вились возле висков, опускаясь ниже плеч.

— Где это происходит? — поинтересовалась она.

— На крейсере «Чайка», — ответила Кларисса.

— А кто приходил сюда, ты его знаешь?

— Нет, но, кажется, это серьезно. Солдат, который приходил сюда, был бледен, как полотно. И он просил, чтобы все осталось в тайне.

Энн облизнула губы. Серьезно, подумала она. Нельзя терять время. Она схватила свою белую блузу, форменную юбку и быстро оделась.

— Спасибо, Кларисса, можешь идти вниз. Дай мне четверть часа на сборы санитаров. И, пожалуйста, никому ни слова обо всем этом.

Энн вышла из здания и двинулась через палаточный лагерь, ориентируясь по фонарям. В плотном тумане, опустившемся на базу, огни окружал размытый ореол. Медсестра дошла до набережной, на которой громоздились тюки со снаряжением, продовольствие и боеприпасы в ящиках. Бараки выстроились наподобие ларьков с картошкой фри, которые стоят летом на пляже, с той лишь разницей, что вместо запаха горелого масла здесь царил запах страха. Гнетущего страха, который стискивал внутренности солдат, вызывая у них рвоту, из-за чего над портом висело омерзительное зловоние.

Туман постепенно рассеивался над подернутой рябью водной поверхностью в нескольких метрах внизу.

Стали видны массивные трубы, тросы, вымпелы, орудийные башни, стволы пушек, внушительные конструкции морских гигантов, уходящие ввысь над корпусами кораблей.

Энн различила трап, ведущий на «Чайку», благодаря группе людей, которые держали в руках масляные лампы и электрические фонарики. Приблизившись, она разглядела силуэт офицера ВП на первых ступеньках трапа: короткие взъерошенные волосы, квадратный подбородок, мощные плечи, фигура богатыря. Он увлеченно беседовал с двумя вооруженными часовыми и морским офицером. Рыжий солдат с повязкой ВП на руке держался поодаль вместе с очень молодым сержантом, также надевающим полицейскую повязку.

Энн отдышалась, выпрямилась и уверенным шагом вышла из тени.

— Добрый вечер, — тихо сказала она.

Сержант вздрогнул и тотчас же пристально посмотрел на нее.

— Мне сказали, что я нужна вам, — прибавила медсестра.

Офицер Военной полиции прервал разговор и повернулся к ней.

— Что вы здесь делаете?

Энн подняла брови, и лицо ее приняло удивленный вид.

— Я все время работала в санчасти, и мне приказали срочно прийти сюда.

Офицер внезапно показался ей уставшим. Кивая, он быстро сказал:

— Мне нужны носилки и двое мужчин, чтобы их нести! Но не медсестра!