Читаем Вик Разрушитель 10 онлайн бесплатно
— Здравствуйте, мне к Богдану Семёновичу, — бодро доложил Иван, кинув косой взгляд на потеющего незнакомого толстячка в костюме-тройке. Тот ёрзал на жёстком диване, словно заранее пытался угадать, какую ему клизму пропишет могущественный цензор, и крепко держался за кожаный портфель.
— Козачёв Иван Николаевич? — уточнил прилизанный. Видимо, среди секретарей он был старшим. Девушки-то сразу потеряли интерес к вошедшему, а вот он уставился на журналиста, как охотник на добычу.
— Он самый.
— Присаживайтесь, вас вызовут.
— Мне на половину двенадцатого назначено, — попытался надавать Иван, увидев, что стрелки настенных часов подползают к нужному времени.
— Ожидайте, — последовал кивок в сторону дивана для посетителей. — Вас вызовут.
Козачёв сел подальше от толстячка; он физически не переваривал людей, нервничающих столь откровенно перед ожидаемой встречей с боссом. Чего дёргаться-то? Если неизвестно, по какому поводу вызывают, сиди спокойно и листай журналы. Вон их сколько на столике. Следуя своим принципам, Иван показывал полное безразличие к происходящему. Он взял глянцевый журнал «Природа и человек», стал его листать. В какой-то момент тихо спросил:
— Долго маринует?
— Что, простите? — толстячок замер.
— Долго, спрашиваю, сидите?
— Полтора часа пересидел, — вымучил улыбку мужчина. — Там сейчас поэту Ракушкину мозги на место вставляют. Видать, слишком далеко разбежались по черепной коробке.
Козачёв хохотнул, вызвав укоризненные взгляды секретарей.
— Шутите — это хорошо, — подбодрил он толстячка. — Сами кем будете?
— Драматург Макарычев. Мне требуется резолюция Богдана Семёновича на мою новую постановку. Вот сижу, переживаю. А вдруг зарежет?
Журналист понял, что именно хотел сказать Макарычев. Боится за своё детище, а не за свою жизнь. Покромсает Языков пьесу — и ничего уже не сделаешь. Только интересно, а что за творение такое, что сам Глава цензоров им заинтересовался?
Дверь в кабинет Языкова распахнулась, наружу вывалился пожилой мужчина в помятом костюме и со съехавшими набок очками. Он нервно помахивал рукой, а другую держал у сердца. Проскочив мимо сидящих Козачёва и драматурга, мужчина вывалился в коридор.
— Господин Макарычев, проходите, — заявил прилизанный.
Толстячок прижал к себе портфель и с выпученными от страха глазами вошёл в кабинет, как в клетку с тигром. Иван настолько живо представил эту картину, что едва сдержал смех. Правда, нервный. Не очень-то приятно попадать под каток цензуры.
И снова потянулись томительные минуты ожидания. Стрелки часов так же медленно ползли по циферблату. Козачёву захотелось пить. Он решительно поднялся и подошёл к кулеру, набрал воды в пластиковый стаканчик и вернулся на нагретое своим задом место. Языков умел мариновать своих посетителей — в этом ему не откажешь. Казалось бы, ну сколько можно снимать стружку с провинившегося? Десять-двадцать минут, не больше. Не душещипательные же беседы ведёт Глава Цензурной Комиссии?
Журналист выпил третий стакан воды, пролистал все журналы и уже задумывался о посещении туалета, как из кабинета вывалился потный и мокрый Макарычев. Но лицо его светилось радостью. Портфель он уже не прижимал к груди, а держал в руке. Кивнув на прощание Козачёву, он быстро покинул приёмную.
Прилизанный секретарь перевёл взгляд с монитора на журналиста.
— Проходите, сударь.
Одёрнув пиджак, Иван зашёл в страшный кабинет, аккуратно закрыл за собой дверь.
— Здравствуйте, Богдан Семёнович, — громко поприветствовал он широкоплечего мужчину с грубыми чертами лица. Да и сам цензор был кряжистым, словно всю жизнь занимался тяжёлым крестьянским трудом.
— Проходите, господин Козачёв, — пророкотал Языков. С таким голосищем было даже странно, что ни единого звука не проникало в приёмную. — Присаживайтесь.
Он кивнул на стул, стоящий посреди кабинета, в пяти шагах от рабочего стола цензора. Этакая психологическая экзекуция. Иван был наслышан о таком способе воздействия на приглашенных к Главе ЦК «провинившихся» или «просящихся». Теперь сам оказался в таком положении. Осторожно присев на край стула, Козачёв выпрямил спину и обратил внимание, что в руках Языкова находится газета. Да, это была «Столица». Господин цензор словно намеренно дал полюбоваться названием родного для Ивана печатного издания, а потом положил его на стол. Широкая ладонь накрыла какой-то зелёный камешек — и уши у Козачёва на мгновение заложило. Всё ясно. Поставлен «купол тишины». Вот почему ничего не было слышно. Цензор, возможно, очень громко орал на провинившихся, но хотя бы придерживался этикета: не давал возможности своим секретарям слышать нелицеприятные высказывания шефа, заодно спасая посетителей от конфуза.
Откинувшись на спинку кресла, Языков сцепил пальцы рук на животе.
