Читаем Ветренное счастье онлайн бесплатно

— Я так этого не оставлю, — прищурившись, Юрий по-телячьи оттопырил нижнюю губу и, тряхнув длинной засаленной чёлкой, с вызовом посмотрел матери в лицо.

— Юраша, милый, я тебя прошу… — Валентина, на миг прикрыв глаза, сцепила руки в замок, и лицо её сделалось почти серым, — забудь ты обо всём этом, выброси из головы, от греха подальше, иначе не будет мне покоя.

— Какой, к чёртям, покой, мама?! — возмущённо сверкнув глазами, Юрий качнул головой, и крылья его ноздрей мелко задёргались. — Что значит выкинуть из головы? О чём ты говоришь? Эта аферистка наслаждается жизнью, жируя на папашкины денежки, которые этот болван за здорово живёшь отвалил ей с барского плеча. А мы, его законные наследники, словно нищие помойные крысы, считаем гроши и боимся высунуть нос из норы!

— Юра, я могу понять твои чувства, но говорить в таком тоне о своём покойном отце ты не имеешь никакого права…

— Интересно было бы узнать почему! — широкие тёмные брови Юрия, столкнувшись одна с другой, сошлись на переносице. — Только потому, что этот старый маразматик сыграл в ящик?

— Юрочка, сынок, — с трудом сглотнув, Валентина тяжело выдохнула и, проводя пальцами по выступающему узору кримпленового платья, будто ощупывая продолговатые лепестки цветов, медленно опустила руки вдоль тела. — Не нужно рубить с плеча. Послушай меня, ты многого не знаешь. Папа был порядочным и хорошим человеком, просто так сложилась жизнь…

— Мама, бога ради! — с нажимом выдавил Юрий, и его глаза от злости округлились. — Оставь свои слюнявые сантименты при себе и наконец-то посмотри на жизнь без розовых очков! На дворе семьдесят четвёртый год, тебе уже шестьдесят, а ты всё как девочка витаешь в облаках и обманываешь себя романтическими бреднями! Спустись с небес на землю!

— Юра! — в одно мгновение сердце Валентины сжалось в комок и перед глазами замелькали тёмные мушки. Собираясь что-то сказать, она приоткрыла рот, но, бросив взгляд в перекошенное от злобы лицо сына, испуганно осеклась и умолкла.

— Что Юра?! Ну что Юра?! Я уже тридцать один год Юра! — сипло крикнул Берестов. — Твой порядочный и честный муж на седьмом десятке лет бросил семью: жену, сына, внучку — всех, ради этой приблудной кошки с зелёными глазищами, не постеснявшейся наложить свои загребущие лапы на наше добро! — Юрий с силой ударил кулаками по полированной крышке стола, скрипнул зубами, и из его груди донёсся звук, напоминающий рычание. — Попадись мне сейчас эта Шелестова на глаза, я бы удавил её своими собственными руками!

— Да перестань же! — ощущая, как голову заливает горячая волна боли, Валентина сжала пальцами виски. — Какое добро, какое наследство, когда всё, что было у твоего папы, по-настоящему принадлежало государству: и квартира, и машина, и дача…

— И масса счетов с кругленькими суммами! — грубо хохотнул Юрий. — Мам, не надо из меня делать дурака. Любку не волновала ни казённая дача, ни квартира: ей нужны были исключительно сберкнижки, которые твой предусмотрительный муженёк оформлял на предъявителя. Вот ловкая стерва! Воспользоваться тем, что папашке оставалось коптить небо несколько месяцев, и хапнуть всё одним махом — умно, нечего сказать!

— К твоему сведению, Иван любил эту женщину почти десять лет… — горько заметила Валентина, — и, судя по всему, не безответно…

— Почему же тогда он не ушёл к этой стервозине десять лет назад? — оттопыренная нижняя губа сделала скачок вправо, и рот Юрия искривился в недоверчивой усмешке. — Что ж ты замолчала, нечего сказать?

— Юра, жизнь — сложная вещь. Твой отец занимал очень высокий партийный пост, и этим объяснялось многое, — задумчиво ответила она. — У людей, принадлежащих к партийной верхушке, совершенно другая жизнь, оценить которую обычной меркой невозможно.

— Если ты считаешь, что меня могут заинтересовать мотивы поступков этого старого ловеласа, ты глубоко заблуждаешься, меня занимают не мотивы, а последствия того, что произошло. Из-за того, что мы лишились источника доходов, мне пришлось вернуться из Америки в Союз, а это уже равносильно катастрофе.

— Когда ты бежал из СССР в Америку, катастрофа грозила твоему отцу, — напомнила Валентина.

— Ничего страшного с ним не произошло, вывернулся, — махнув рукой, Юрий устало откинулся на спинку стула, — а вот удастся ли вывернуться нам — это ещё вопрос.

— Ничего, как-нибудь проживём, другие же живут, — попыталась подбодрить сына Берестова, но тут же пожалела о своих словах.

— Как-нибудь? С чего ты взяла, что я согласен размениваться на копейки? У меня одна жизнь, и я хочу прожить её по-человечески! — глаза Юрия гневно сверкнули, и, сжавшись в комок, Валентина почувствовала, как взгляд сына полоснул по ней горячей плетью. — Не для того мы столько лет терпели этого старого самодура, чтобы остаться с носом!

— Но, сынок, что же мы можем сделать… — голос Валентины растерянно дрогнул. Виновато улыбнувшись одной стороной рта, будто прося прощения у сына за то, что полгода назад не смогла удержать отца, Валентина втянула голову в плечи и провела рукой по лбу.

Глядя на мать, Юрий почувствовал, как к его горлу подкатывается горячий ком сочувствия и одновременно презрения. Выцветшие глаза; неухоженные, забывшие о маникюре кисти рук с коротко остриженными ногтями, обрамлёнными густой бахромой заусенцев. Невысокая, с годами отяжелевшая, с обесцвеченными перманентом кудряшками и неуверенной полуулыбкой, мать выглядела поистине жалко.

Вспоминая фотографии из семейного альбома, не хотелось верить в то, что красивой, слегка надменной женщины с гордым поворотом головы и очаровательно уверенной улыбкой больше не существует. Конечно, с годами и он потерял свой прежний лоск: к тридцати одному сквозь тёмные пряди волос у Юрия откровенно просвечивала лысина, а над приспущенным ремнём брюк увесистым бурдючком висел живот. Но, во-первых, для мужчин внешность не так важна, как для женщин, а во-вторых, чужие недостатки всегда проступают ярче своих собственных, особенно если не стоять часами у зеркала.

— Я понимаю сынок, всё, что произошло, — страшно неприятно и обидно, но жизнь есть жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Твой папа официально развёлся со мной полгода назад, так что жаловаться и уж тем более предъявлять материальные претензии мы не можем, — негромко проговорила Валентина. — Если он поступил подобным образом, значит, у него были на это важные причины, и не нам его судить…

— А вот это спорный вопрос, — не принял покаянного тона матери Юрий.

— Что было, то прошло, жить прошлым — только даром время терять, — делая вид, что не расслышала последней реплики сына, Валентина ласково посмотрела на Юрия. — Мне уже действительно много лет, и со своей жизнью я как-нибудь справлюсь, а вот у тебя, Юли и у маленькой Надюшки всё ещё впереди, и мне очень хотелось бы, чтобы у вас всё сложилось по-другому.

— Насколько я понял, ты предлагаешь мне быть нищими, но счастливым? — с издёвкой скривился Юрий.

— Поверь мне, это гораздо лучше, чем быть богатым, но несчастным.

— Да что ты говоришь! — голос Юрия перешёл на фальцет. — На этот счёт у меня существует своё мнение, и оно кардинальным образом отличается от твоего! Если ты хочешь заниматься благотворительностью — вперёд, никто не может тебе этого запретить, но и ты не можешь запретить мне делать то, что я считаю нужным!

— Юра, одумайся! Что ты говоришь, остановись, иначе всё это плохо закончится! — Валентина почувствовала, как, ухнув в бездонную яму, её сердце пропустило несколько ударов.

— Я же тебе сказал, что просто так этого не оставлю, — взгляд Берестова снова царапнул мать по лицу, — хочешь ты этого или нет, но так оно и будет.

— А что, Поля, может быть, нам с тобой убрать все дела в дальний ящик и махнуть на экскурсию по Золотому кольцу, а? — оторвав взгляд от блестящих столовых приборов, лежащих рядом с тарелкой на накрахмаленной белоснежной салфетке, Горлов вопросительно посмотрел на дочь. — Говорят, красотища — невообразимая! У меня намечается отпуск, так, может, возьмём путёвки и на целый месяц уедем из Москвы?

— Ты всерьёз или пошутил? — Полина широко раскрыла свои огромные голубые глаза, дрогнув ниточкой выщипанной брови, и тряхнула золотистыми локонами вьющихся волос.

Высокий, подтянутый, с огромной, словно львиной, седой гривой, зачёсанной назад, и серо-болотными проницательными глазами, в свои шестьдесят с хвостиком пожилой генерал выглядел гораздо моложе своих лет, и даже тонкие морщины, веером разбегавшиеся от внешних углов глаз, его не портили.

Властный и жёсткий со всеми, для единственной дочери Горлов делал исключение, позволяя ей всё, ну, или почти всё. Полина умело играла на чувствах отца и без зазрения совести вила верёвки из непреклонного вояки, зная, что после смерти ненаглядной жены Ларочки ближе неё и дороже для Горлова не осталось никого.

— Пап, зачем нам с тобой это Золотое кольцо, когда можно поехать отдохнуть в какое-нибудь человеческое место? — смягчая формулировку отказа, Поля, наивно хлопая длинными ресницами, мягко улыбнулась.

— Что ты называешь человеческим местом? — поинтересовался Горлов и, придвинув к себе порцию фирменных блинчиков с шоколадом, взялся за нож и вилку.

— Да мало ли на свете приятных уголков для отдыха? — вздёрнула носик Полина и, наклонив соусник, стала наблюдать за тем, как, медленно вытекая, горячая шоколадная масса покрывает узкие тугие трубочки блинов.

— Например?

— Да хоть та же Венгрия, Чехословакия, ГДР, Болгария — выбирай, что хочешь, всё лучше, чем твоя Тмутаракань, — капризно надула она губки. — Подумай сам: триста рублей путёвка — и никаких проблем, лежи себе на солнышке на пляже где-нибудь в «Золотых песках» или на «Солнечном береге» и в ус не дуй. Вот где красота: море, чайки, белый песочек…

Отделив ножом небольшой кусочек блина, Артемий Николаевич отправил его в рот и, слегка поморщившись, бросил незаметный взгляд на дочь. Честно сознаться, сладкого он не любил, и если бы не Полина, то вместо «Шоколадницы» он бы сейчас с удовольствием отправился завтракать в любимую им «Прагу», где подавали на редкость хороший свежесваренный кофе, крепкий, ароматный и терпкий, оседающий на языке приятной горчинкой.

— Но отдых — это не только место на лежаке, дымчатые очки и бутылка хорошего вина, — возразил он, — существуют и другие ценности.

— Да брось ты, папа, неужели тряска в пыльном автобусе по колдобинам какого-нибудь убогого городишки можно сравнить с цивилизованным отдыхом за границей?

— Ну почему же сразу убогого? — осторожно поднеся дымящуюся чашку с кофе ко рту, Горлов отхлебнул маленький глоточек и, разочарованно вздохнув, тут же поставил её на блюдце. — А ты знаешь, что в этом году Суздалю исполняется девятьсот пятьдесят лет?

— Я за него рада, — язвительно проговорила Поля. — И по этому поводу ты предлагаешь мне целый месяц трястись в задрипанном автобусе и разглядывать руины через пыльное стекло?

— Неужели тебя нисколько не интересуют памятники древнего зодчества? — промокнув уголки губ, Горлов отложил салфетку в сторону и с удивлением посмотрел на Полину. — Со всех концов света люди едут, чтобы полюбоваться на красоту, которая у тебя буквально под боком.

— Ничего удивительного, я ведь тоже хочу поехать полюбоваться на красоту, находящуюся под боком у них, — Поля взяла соусник, наклонила его и, несколько раз встряхнув над своей тарелкой, с сожалением посмотрела на густые разводы шоколада, оставшегося на стенках и не желавшего вытекать.

— Ну ладно, бог с ним, с Золотым кольцом. Не хочешь — не надо, — стараясь скрыть разочарование, проговорил Горлов. — Если тебе не подходит моя компания, так прямо и скажи, я пойму.

— Пап, ну при чём здесь компания? — Полина поставила соусник и подняла глаза на отца. — Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму. Тратить лето в какой-то забытой богом дыре просто бездарно, понимаешь? На улице уже июль, солнечных деньков осталось всего ничего, а ты предлагаешь мне какую-то нелепицу. Мне всего двадцать два, а ты хочешь, чтобы я повязала на голову чёрный платок и отправилась в паломничество по всем уцелевшим церквям малых городов?

— Ну, знаешь, Суздаль или Владимир можно назвать малыми только с огромной натяжкой, — не согласился Горлов, но, увидев, как, напрягшись, губы Полины начали складываться в упрямую линию, тут же замахал руками. — Ладно, ладно, всё, закрыли эту тему. Я понял, к русским истокам у тебя тяги нет. Тогда скажи, чего бы тебе хотелось, возможно, я смогу выполнить твоё желание.

Бросив взгляд на отца, Полина довольно улыбнулась и, отложив вилку с ножом, на какое-то время задумалась. То, что она не поедет ни на какую дурацкую экскурсию, было понятно с самого начала. Если на старости лет папочке взбрело в голову целый месяц глотать пыль в дребезжащем автобусе, это дело его, пусть катится, если хочет, никто особенно отговаривать не станет, но лично она тратить чудесные летние дни на подобную глупость не намерена.

Конечно, отдых где-нибудь на «Золотых песках» был бы неплохим вариантом. Тем более что для папеньки не составило бы никакого труда провести путёвочку через профсоюз и выкупить её почти за копейки, хотя, признаться честно, стоимость путёвок и курсовок никогда её особенно не интересовала. Но с другой стороны, курица — не птица, Болгария не заграница, в том же «Солнечном береге» она была уже не один раз, так что было бы неплохо съездить куда-нибудь ещё, тем более что раскошеливаться всё равно не ей.

В том, что ей удастся раскрутить отца на модный заграничный курорт, Полечка не сомневалась ни на йоту, но двухнедельной поездки куда-нибудь на Адриатику ей было маловато. Ровно через месяц, двадцатого августа, ей исполнится двадцать три года — это не круглая дата, но все же важное событие.

Каждый год в этот день она привыкла получать от отца дорогой подарок, но не тот, который приглянулся бы лично ему, а тот, который она выбирает непременно сама. Поля выбирала подарок долго и чрезвычайно тщательно, на это уходил порой не один месяц, и уже от одного этого процесса она получала колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие предвкушения сбывающейся мечты. Прицениваясь и присматриваясь к дорогим вещичкам, Горлова ощущала свою причастность к избалованной элите, и это волшебное чувство причастности к избранной верхушке, к хозяевам жизни делало её счастливой.

Один-единственный раз, в прошлом году, на её двадцатидвухлетие, эта установившаяся традиция, позволяющая щипать дорогому папе пёрышки, дала сбой, который чуть не окончился полной катастрофой. И произошло всё это по вине бывшего мужа, Кирилла, ставшего для папеньки в одночасье святым великомучеником. И как это у него всё так ловко получилось: броситься под пулю, предназначенную отцу, и отделаться царапинкой, которую стыдно продемонстрировать даже докторице из пионерлагеря?