Читаем Ветер богов онлайн бесплатно

Писатель-дальневосточник Василий Михайлович Ефименко был участником войны против империалистической Японии, а после капитуляции Квантунской армии несколько лет работал с японскими военнопленными.

В настоящее время В. Ефименко является заместителем председателя Хабаровского краевого отделения общества “СССР — Япония”, часто встречается с героями своих произведений — простыми людьми Японии.

“Божественный ветер” — камикадзе — так называли в “Стране восходящего солнца” летчиков-смертников, один из которых стал главным героем романа. Трудный путь от фанатика-самоубийцы до члена коммунистической партии, борца за мир и дружбу между японским и советским народами прошел камикадзе Эдано Ичиро.

Первое издание романа “Ветер богов” было хорошо принято читателями и критикой. Вызвал этот роман отклики и в самой Японии. Газета “Майничи” писала: “…Роман заслуживает внимания уже тем, что иностранный писатель сделал попытку литературно приблизиться к историческому периоду Японии, полному потрясений. И ко всему он изумляет нас широтой и точностью своих познаний в обычаях и нравах Японии и в повседневной жизни японцев”.

Василий Ефименко начал свою работу в печати как публицист. В последние годы в издательствах Дальнего Востока вышло несколько сборников его рассказов и книжка путевых заметок “От Хабаровска до Ниигаты”.

Над Тихим океаном, словно в насмешку над его названием, бушевал тайфун. Зародившись где-то вдалеке, он мчался, набирая силу, и, казалось, стремился соединить в одно целое воду океана и небо. Еще три года назад, в дни мира, мореход любой страны, заметив признаки грозного ненастья, посылал тревожный сигнал: “Идет тайфун”. И все корабли торопились убраться подальше от опасности.

В прибрежных водах суда укрывались в гаванях, заливчиках, где суша могла ограничить силу океанского натиска; задраивались люки, крепились грузы. А если какое-либо суденышко попадало в объятия тайфуна, в эфире нередко раздавалось тревожное “SOS”. Ближайшие суда сворачивали со своего курса и спешили на помощь попавшему в беду. За тысячи километров люди, сидя у радиоаппаратов, с тревогой следили за исходом борьбы.

Тайфуны не были безымянными. Иногда им давали неоправданно красивые имена — “Эмма”, “Лора”, а то просто по номерам — пятнадцатый, двадцать первый…

Этот тайфун был безымянным. Сведения о нем передавались шифром. Корабли, попав в полосу бури, не просили о помощи — боялись выдать себя врагу, хотя тот, возможно, в этот момент изнемогал также.

Океанский тайфун был несравненно меньшим бедствием, чем вторая мировая война, которая вот уже три года бушевала на западе и здесь, на востоке, на огромном пространстве от берегов Австралии до суровой Аляски; она пылала беспорядочными кострами сухопутных и морских сражений и неумолимо приближалась к Найчи — собственно Японии.

Старый “Сидзу-мару” скрипел всеми своими заклепками, креплениями, такелажем. Его ржавый корпус с трудом взбирался на очередную водную гору, тяжело переваливался через её вершину и скатывался вниз. Темные тучи почти цеплялись за верхушки мачт.

Капитан “Сидзу-мару” сам нес вахту, посматривая то на светящийся в темноте компас, то на мелькавший огонек головного корабля. По следу “Сидзу-мару” шли другие, такие же старые транспорты, а по бокам рыскали два миноносца и несколько морских охотников…

Скрип корпуса “Сидзу-мару” не пугал капитана. С этим кораблем у него были связаны многие годы жизни. Он плавал на нём ещё задолго до войны, когда “Сидзу-мару” был мирным краболовом. Но вот уже три года корабль и его командир участвуют в войне. Старый моряк надел форму офицера военно-морского флота, а борта “Сидзу-мару” покрылись пятнистой камуфляжной окраской.

Три года… Не будь войны, капитан спокойно доживал бы свой век в тихом домике на западном побережье Хоккайдо.

Тайфун не пугал старого моряка. Небо, укрытое тучами, помешает вражеским самолетам спикировать на “Сидзу-мару”, а волны защитят караван от торпед. Это надежнее охраны миноносцев и морских охотников.

Невеселые мысли овладели капитаном. Если бы два года назад ему кто-либо сказал, что война обернется так худо для Японии, он разделался бы с клеветником, как положено офицеру императорского военно-морского флота. Самого мощного, самого лучшего, самого грозного флота в мире.

Самого грозного?..

Когда в декабре 1941 года императорский флот и авиация одержали первую победу над янки в Пирл-Харборе, капитан чуть не задохнулся от радости.

Всё было иначе в первый год войны. Эскадры императорского флота под командованием адмирала Ямамото топили и изгоняли корабли противника, в небе летали только самолеты с красными кругами на плоскостях. “Сидзу-мару” плавал тогда без конвоя, и, чего скрывать, каждый рейс приносил неплохой доход. Капитану ли не найти на своей коробке укромного местечка, где можно припрятать манильский табак, рис, сахар? Да мало ли что можно было привезти из Манилы или Сайгона! Он даже крякнул, вспомнив счастливые деньки.

А теперь? Теперь капитан, отправляясь в рейс, навсегда прощался с семьей. Дожил до того, что радуется непогоде. Немало его сослуживцев нашло последний приют на дне океана. Погиб и сам адмирал Ямамото. Капитан поежился и, обернувшись, посмотрел на рулевого, словно тот мог подслушать его думы.

— Точнее держи курс! — буркнул он.

— Есть! — откликнулся рулевой.

Через полчаса в рубку вошел старший помощник, и капитан, по-старчески шаркая подошвами, но по привычке широко расставляя ноги, двинулся к выходу. У двери он оказал:

— Манила откроется через шесть часов. На подходе разбудите!

Капитану хотелось спать. Всё-таки он старый человек.

Вскоре ветер начал стихать, но казалось, что вершины волн вот-вот достанут фальшборта и снесут добавочные гальюны, сшитые у бортов из неокрашенных досок. Корабль всё так же натужно карабкался на вершину очередной водяной горы, а сползая, с размаху ударялся о грудь следующей, и та обдавала его брызгами и пеной.

В трюме, освещенном несколькими тусклыми лампочками, на многоярусных нарах стонали, корчились, перекатывались истерзанные качкой солдаты: лишь немногие из них — те, кто привык к морской стихии, — сидели, обхватив руками колени, и безучастно смотрели на стены перед собой. Они не замечали удушливого спертого воздуха, насыщенного запахами мокрого тряпья, немытых тел, мазута, остатков полупереваренной пищи, которую извергли желудки слабых.

Не многие выглядели физически крепкими людьми. В трюме солдат было набито, как сельдей в бочке: на судно погрузились несколько команд из запасных полков. “Сидзу-мару” вёз подкрепления 14-й армейской группировке, которая под командованием генерала Ямаситы обороняла Филиппины. Американцы неожиданно вторглись на острова, высадившись на острове Лейте.

Да, бог войны Хатиман отвернулся от императорской армии. Она вынуждена теперь пятиться, устилая путь отступления трупами своих солдат. Уничтожены японские гарнизоны на Сайпане, на многочисленных островах Индонезии. Разваливался далекий фронт в Бирме…

Некоторые из пассажиров “Сидзу-мару” не оправдали надежд командования ещё в пути. Когда капиталу доложили о втором покойнике, тот зло пробормотал:

— И зачем везти такую дохлятину!

Старый морской волк был не совсем прав. То, что “Сидзу-мару”, крадучись в ночи, вёз слабосильных солдат, ещё ничего не означало. Пусть на островах гибнут сперва резервисты, которых едва успели обучить тому, как обращаться с винтовкой, гранатой и пулеметом. К тому же среди живого груза “Сидзу-мару” было двенадцать парней, с которыми сам капитан разговаривал любезным тоном. Иначе он и не мог. Это были камикадзе — летчики-смертники.

Камикадзе разместились в кубрике. Здесь было светлее, просторнее, чище, чем в трюме. Парни, не старше двадцати лет, сидели или лежали на нарах; несколько пустых бутылок из-под рисовой водки — сакэ, перекатывавшихся по полу, были одной из причин приподнятого настроения. Качка утихала, шторм терял силу. И поэтому даже те, кто держался с трудом, ожили, охотно вступали в разговор. Шутки и смех не прерывались.

Если бы не военная форма и повязки камикадзе на головах, постороннему человеку трудно было бы понять, куда плывут эти парни и кто они. Можно было подумать, что студенты или служащие какой-нибудь фирмы отправляются в заграничный вояж. Беседа, по молчаливому уговору, не касалась войны и всего, что было связано с их новым положением и судьбой.

Больше всего подшучивали над двумя. Один — Ямамото Сатаро, которому за нежный, как у девушки, цвет лица дали кличку Момотаро[1], другой — юркий Умэкава, прозванный за маленький рост Иссумбоси — мальчик-с-мальчик.

— Иссумбоси однажды за вора приняли и чуть не арестовали! — начал очередной шутник.

— Не может быть. Расскажи, пожалуйста, расскажи!

— Это всё преувеличено! — защищался Умэкава.

— Ну, мы тебя слушаем!

— Пожалуйста! Было это три года назад, летом. Эдано Ичиро — он может подтвердить — поехал в Кобэ на соревнования учеников старших классов по дзюдо[2]. Ну а за ним увязался наш Иссумбоси. Для солидности надел темные очки, взял у брата трость и уселся в вагоне рядом с Эдано. Характер у него непоседливый, как у обезьяны. Не обижайся, Иссумбоси, великий Хидэёси[3] тоже был похож на это животное.

— Да ты не отвлекайся! Что дальше? — перебил рассказчика какой-то нетерпеливый слушатель.

— Дальше? Ну, тронулся поезд. Рядом с нашими путешественниками уселся пожилой господин и стал читать газету, а потом, минут через пятнадцать, начал с подозрением поглядывать на Иссумбоси. Когда наш герой в четвертый раз сорвался со своего места, пассажир отложил газету и вежливо спросил: “Извините, молодой человек, за любопытство. Кто вы такой?”

С правдой Иссумбоси ладит плохо, поэтому и брякнул: “Я путешественник!” — “Ах вот как! Спасибо!” — вежливо ответил пассажир, а сам отодвинулся подальше. На следующей станции пассажир привел полицейского и, тыча то в газету, то в Иссумбоси, потребовал задержать вора.

— А чего он привязался именно к Иссумбоси? Разве о нём было что-нибудь в газете? — посыпались вопросы слушателей.

— В газете о Иссумбоси? Почти что было! — невозмутимо ответил рассказчик. — Была статья: “Остерегайтесь воров в поездах”.

— Ну и что?

— А то, обладатель тыквы вместо головы, что в статье разъяснялось, как отличить вора от честного человека. Приводились приметы вора: лукавство во взгляде, быстрая смена выражений на лице, когда его спрашивают, “кто вы такой”, непокрытая голова, очки с цветными стеклами, непоседливость. Потом, — закончил под общий смех рассказчик, — трость да ещё наличие сообщника. Как видите, все приметы налицо. Если бы не Эдано, быть бы Иссумбоси в бутабако![4]

Эдано Ичиро — высокий, атлетически сложенный унтер-офицер — только улыбался. Сросшиеся у переносицы брови придавали несколько строгое выражение его лицу. На шутки товарищей он не откликался. Выпитое сакэ приятно кружило голову. Им овладела тихая грусть, а перед глазами проходили образы дорогих сердцу людей.

Их было немного. Мать умерла во время родов, отец был школьный учитель и уехал из дому, когда Ичиро шел седьмой год. Отец был рослый и веселый — таким он запомнился. Дед говорит, что Ичиро — вылитый отец.

Сам дед — бодрый, жилистый старик — заменил ему мать и отца. Известный на всю округу лекарь — специалист по прижиганиям и уколам, — он пользовался уважением жителей поселка. Старик никогда не отказывал в помощи больному. Поговаривали, что с бедных он не брал платы за лечение. Правда, сам он в этом не признавался. Но дядя Кюичи — чванливый и прижимистый служащий из Кобэ, — приезжая в поселок, обвинял старика в мягкотелости и называл филантропом.

Ичиро всегда удивлялся, сколько самых различных — дурных и хороших — примет знает старик. При всём своём мягкосердечии и отзывчивости дед, например, никогда не ходил к больному четвертого числа. Ведь это число “си” и однозвучно со словом «смерть». Утром дед бродит по двору, то размахивая палкой с обрывком бумаги, то посыпая порог солью и бормоча какие-то заклинания. И всё это от злых духов. Просто удивительно, что при такой суеверности у деда всё же сохранился веселый, живой характер.

Обязательной была и утренняя молитва у семейного алтаря, где стоят таблички с фамилиями предков. После молитвы дед менял в алтаре чашечки с водой и рисом, протирал специальным лоскутком чашечку с изображением хризантемы. Её он получил после того, как в 1918 году где-то в Сибири, под городом Хабаровском, погиб его старший сын — солдат первого разряда.

Старик самолюбив: он считает себя потомком знатной семьи, оскудевшей после разгрома восстания самураев в 1877 году.

— Наш род, — горделиво напоминал он внуку, — всегда имел фамилию, а до установления правления императора Мейдзи этим правом обладали только дворяне.

Правда, Ичиро знал, что соседи втихомолку подсмеиваются над притязаниями старого Эдано на дворянское происхождение.

Дед воспитывал Ичиро неласково и строго. Старуха Тами, служившая у них с незапамятных времен прислугой, позволяла себе даже поворчать на деда, когда тот обучал внука приемам дзюдо и они поднимали возню.

Старик знал множество легенд и историй о самураях и по вечерам, сидя у жаровни, полной раскаленных углей, рассказывал их Ичиро.

В памяти Ичиро всплывает картина: он и дед сидят у жаровни. В углу — с рукоделием Тами. Она тоже охотница до рассказов хозяина.

— Дедушка, а ты долго воевал в Порт-Артуре?

— Долго, Ичиро.

— А зачем?

— Мы выполняли приказ его величества.

— А зачем он приказал?

— Нужно было.

— И дядя Ивао тоже воевал с русскими?

— Воевал, внучек. В Сибири. Он замерз в окопе.

Вдруг тихо, надтреснутым старческим голосом запела Тами:

В дом вошел солдат незнакомый,

Снега чистого горсть передал.

— Снег, как горе, он может растаять, –

Незнакомый солдат мне сказал.

— Где Хакино? — его я спросила. –

Сети пусты, и лодка суха.

— Тонет тот, кто плавает смело, –

Незнакомый солдат мне сказал

— Да, — печально заметил дед, — тогда в Сибири погиб и муж нашей Тами.

Ичиро в тот вечер не понял трагизма в песне старой женщины. Белый снег! Он цвета траура и так же холоден, как тяжкая весть о смерти близкого. Никто не наполнит сетей… В доме нищета и голод после смерти кормильца!

Потом всплывает другая картина.