Читаем Верлибры онлайн бесплатно
Белорусский поэт Алесь Рязанов родился в 1947 году; переведен более чем на 50 языков. Начинал с традиционно рифмованной поэзии, но довольно быстро перешел на верлибры. Автор полутора десятков сборников стихов и поэм. Живет в Германии.
В середине 80-х я переводил белорусских поэтов и – достаточно неожиданно для самого себя – стал переводить верлибры Рязанова. Верлибр – опасный для переводчика жанр поэзии. Отсутствие рифм, даже при соблюдаемости некоего ритма, всегда предполагает дополнительную нагрузку на текст: мол, мои стихи так серьезны и глубоки, что рифма им и не требуется; более того, она отвлекает. Здесь легче, чем где бы то ни было в стихах, впасть в ложную многозначительность. Доверие к такого рода поэзии предполагает наличие в ней истинно глубокого, философского содержания; как я думаю, в стихах Рязанова оно есть.
Замечу только, что поэзия Рязанова, как и его родина, находится на выгодном стыке русской и западной стихотворной лирики, на стыке русской, синтетической поэтической традиции и западной аналитической: это ещё близкая к русской поэзия по обязательному присутствию живого чувства, «переживания» жизни и одновременно – философский анализ этого переживания. Более того, она находится и на стыке современной русской и европейской поэтической традиции – модерна и постмодерна. Переведённые мною стихи уже тогда, в середине 80-х, были "на грани"; в это время у Рязанова уже появились стихи, на другие языки непереводимые принципиально. Это было словотворчество типа бэконовского HONORIFICABILITUDINITATIBUS.
Во всяком случае, те его стихи, которые я тогда переводил, мне были близки – иначе я бы за их переводы и не взялся. Я переводил на свой страх и риск, без каких бы то ни было договоров и договорённостей; кроме книги «Версетов» я перевёл три поэмы – «Поэму подсолнечника», «Поэму рыбины» и «Поэму эха». Несколько версетов были опубликованы тогда же в «Дружбе народов»; скорее всего, я бы перевёл ещё несколько поэм, но смерть моего друга, поэта Валентина Лукьянова (1987) так подействовала на меня, что я бросил литературу вообще. На 10 лет.
Как ни странно, но именно сегодня, на мой взгляд, пришло время и для русских переводов стихов Рязанова. Если не говорить о той тенденции, где словотворчество приводит к принципиальной непереводимости – в том числе и на русский язык, – его «версеты», поэмы и «зномы» (мысли о жизни, литературе и искусстве) – вполне переводимая часть им написанного. Она и представлена на этом сайте.
Чтобы дать более полное представление о поэте, кроме своих переводов версетов и поэм я включил в подборку и «зномы» Рязанова в переводах Валерия Липневича.
ВЕРСЕТЫ
ПОЭМА ПОДСОЛНЕЧНИКА
ПОЭМА РЫБИНЫ
ПОЭМА ЭХА
ЗНОМЫ
© А.С.Рязанов – версеты, поэмы, зномы.
© В.А.Козаровецкий – переводы версетов и поэм.
© В.И.Липневич – переводы зномов.
http://alesrjazanov.narod.ru/01.htm
БЕСПРЕДЕЛЬНОСТЬ
ПРОТИВОРЕЧИЯ
НА ОЩУПЬ
ТАБЛИЧКИ
В КРУГЕ
ПТИЦА
ГАВОРКА САША
В СТАРОЙ ХАТЕ
УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ
"ДВЕ ЦЕЛИ…"
СИНИЕ ЛЮДИ
НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ
ЛЕСТНИЦА
БУДУЩЕЕ
СЫНОВЬЯ ИОВА
ПРИТМЕТЫ
ВТОРОЕ СОЛНЦЕ
ТРАНСМУТАЦИЯ
ДИЧКА
ПАСТУХИ
"НА МОЕЙ ДОРОГЕ…"
СТРАНСТВУЮЩИЙ ГОРОД
ПОЛЕТ
СЯРГЕЙ ЦЫГАН
ЗВЕЗДЫ
УБЕЖИЩЕ
ЦЕПЬ
ТАНЕЦ СО ЗМЕЯМИ
ПАСТИ
ПОСЛЕДНИЙ АРГУМЕНТ
ВСЕВИДЯЩИЙ КАМЕНЬ
ДУБОВЫЙ ЗАБОР
ПОДАРОК КРЕСТНОЙ МАТЕРИ
ЗАВОЕВАТЕЛИ
ОСКОЛКИ
ИВАН ГУГОВИЧ
ОТСЮДА
ПОРОГ
МЫ, ЛЮДИ
ОТРАЖЕНИЯ
ГОСТИ
ВЕЩИ
ЗАТМЕНИЕ
КРОТЫ
ПОЛЕТ СТРЕЛЫ
МЕТЕЛЬ
КОРОНА
"ЧТО ЗАСТАВЛЯЕТ НАС…"
МОЛНИЯ
СНЕГ
ЗАОБОЧИНА
РЫБИНА
ПРЕДЕЛ
ЛАБОРАТОРИЯ
МЕЖА
ЛУЖИ
"ПРОСЫПАЮСЬ И ЗАСЫПАЮ…"
СТАРЫЙ ГОРОД
ОТТЕПЕЛЬ
РАСЩЕЛИНА
"ПРИНИМАЮ ТО, ЧТО ЕСТЬ…"
БАШМАКИ
КОЛОДЕЦ
ДАЛЬ
ДО КОНЦА
ПОСЛЕДНИЙ ЧАС
ИНЕЙ
ЦЕЛЬ
ДЕРЕВЬЯ
ПРОИСШЕСТВИЯ
РОЛИ
РАЗДЕЛЕНИЕ
ОПОРА
СИНИЙ ТУМАН
КАМНИ
ВМЕСТЕ С ТРАВОЙ
ПОВЕРХНОСТЬ
ЧЕРНЫЙ ОБРАЗ
НА ВТОРОЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ
ЗМЕИ
СЛЕДЫ
ОРУЖИЕ
НАСЛЕДИЕ
ПЛАНЕТА МЕТАМОРФОЗ
ТЕЧЕНИЕ
ОНИ
"ГОВОРЮ, ВСЛУШИВАЯСЬ…"
С КЛЮЧОМ В РУКЕ
ОТАВА
В ЛЕСУ
ГЛИНЯНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ
ОБРАЗЫ МАНЯТ МЕНЯ…"
ЛЕСНАЯ ДОРОГА
Полжизни иду в мир, полжизни -
возвращаюсь из мира,
полжизни пишу дорогой свои имена,
полжизни – перечеркиваю написанное,
полжизни расту от земли,
полжизни – расту с землею:
и все меньше во мне меня, и все больше во мне беспредельности.
Еще волен болеть,
еще волен страдать,
еще волен умереть, -
я разбиваю руки и душу о камни и стены, что меня обступили.
Я порываюсь из прошлого в настоящее, в свободу из безопасности.
– Но мы ведь твоя защита, – говорят мне камни и стены, – твоя наружная оболочка,
мы спасаем тебя от жары и стужи, от воды и огня, от пули и сабли,
ибо ты еще не волен не болеть,
ибо ты еще не волен не страдать,
ибо ты еще не волен не умереть.
Мы двигаемся на ощупь.
Когда настает день, мы замечаем,
что нам светло, когда настает ночь – замечаем, что нам темно,
когда отклоняемся с пути,
когда забегаем вперед или когда отстаем – возвращаемся неизбежно на прежнее место.
Мы двигаемся из одной повседневности в другую и, как свою судьбу, принимаем то, что есть.
Наша дорога проходит через наши сердца,
каждый наш шаг – это шаг за горизонт,
и в каждое наше мгновенье вмещается все время.
На деревьях – таблички.
На них написано, сколько каждому дереву лет, как оно называется, каковы его толщина и высота.
Люди проходят мимо деревьев, не замечая их, – они читают таблички.
А голоса деревьев так и остаются неуслышанными,
а письмена деревьев так и остаются непрочитанными.
Мир молча допытывается у меня, куда я иду.
Но разве я знаю мою конечную цель?
Я делаю то лишь, на что я способен и что меня заставляет делать жизнь:
когда жажду – пью воду,
ем хлеб, когда голоден,
когда устаю – отдыхаю,
а отдохнувши, устремляюсь вперед – и оказываюсь на своих же следах.
Я в круге, где слово ищет Слово, а человек – Человека.
Огромная хищная птица кружит надо мною. Я знаю: она ждет моей смерти. Тогда с голодным криком она опустится на мое тело и ударит мне клювом в лицо.
Я поднимаю лук и выпускаю стрелу. Стрела, не долетев до птицы, падает вниз. Я подбираю ее и снова кладу на лук: теперь я постараюсь выстрелить выше.
Но на прежнем месте птицы уже нет. Будто что-то придумав, она улетает вперед – туда, куда я иду.
Бескрайняя степь.
И мы двое: я и птица – мой извечный враг.
Она одна сопровождает меня на моей жизненной дороге.
Да и в самом-то деле, как бы я узнал, куда мне идти, если бы время от времени она не улетала вперед?!.
Мой одногодок Гаворка Саша сидит, глубоко задумавшись, рядом с грудой железного лома на желтой пожне;
он сидит весь расхристанный,
кровь у виска запеклась…
– Саша, – зову я его, – идем вместе с нами, вместе со всеми!..
А он ничего не отвечает,
а он остается на том же месте,
а он остается все в том же полдне,
а он остается на том свете
и неотрывно глядит на дорогу, по которой все дальше уходят его одногодки.
В той старой хате, невесел, отец сидит за столом с друзьями:
что было поесть – съедено,
что было выпить – выпито,
и все равно не хватило.
Заглядывает в окно ясная осень.
Гудят далекие поезда.
Отец мне дает деньги и говорит:
"Купи нам чего-нибудь выпить и закусить и сразу же возвращайся…"
Я прохожу мимо глубоких чистых озер, в которых торжественно отражаются золотистые деревья и темнеют отражения облаков, сажусь в мчащиеся поезда,
но сегодня великий праздник;
все заполонила собой эта осень,
все заполнило очарованье,
все переполнил собой этот день,
на исходе которого в старой сумрачной хате отец по-прежнему сидит за столом со своими друзьями и все ждет, когда я вернусь.
Не удержавшись, я заглянул на следующую страницу…
"Лихнаэль, Весмолон, Гермашур, Мемрогай…" – торопясь, я читаю таинственные слова-имена той старинной магической книги, что на время доверил мне мой учитель…
А на улице вдруг темнеет, как будто под вечер. Стая птиц прилетела во двор, и они, все пространство заполнив, с пронзительным громким криком обрушиваются на окна и дверь.
Опешивши, не успеваю я что-нибудь сделать, куда-нибудь скрыться, а в дом уж вбегает разгневанный чародей, выхватывает книгу и что-то шепчет…
Уже больше не ученик чародея, я ухожу от него все дальше и дальше.
Но запретные те слова, те слова-имена, что я вычитал в книге… -
я мучусь, стараясь не вспоминать их, не дать им проникнуть в мой разум, не остаться с ними один на один…
Я страшусь того, что я знаю.
За окнами моего сознанья – темные крики.
Две цели, противоположных одна другой, во мне совпадают: цель – всем овладеть, и цель – от всего избавиться.
Что я отвоевываю у дня, у меня отнимает ночь, что отдаю бездорожью – возвращает мне перепутье.
И не хватает мне дня, чтобы всюду поспеть, и не хватает ночи, чтоб отовсюду вернуться,
и не хватает жизни, чтоб жить,
и, чтоб не жить, не хватает смерти…
У меня все есть и – ничего нет.
Гляжу на тени днем и на звезды – ночью.
В далекой деревне кричат петухи.
Полынь и бессмертник обступают мою дорогу.
Сердце мира бьется во мне.
Под ногами крошится подмерзший снег.
Темнеют ямы с водою.
Мартовская ночь: хаты, и окна, и улица – но нигде никого.
Безлюдье в моей душе, безлюдье – в мире.
И только гнутся под ветром деревья,
и только бегут облака по небу,
и только летит куда-то месяца синий челн, а в нем – синие люди.
Кто узнает у меня, где восток, кто узнает – где запад…
Как указатель на перекрестке, я показываю всем, куда идти, а сам остаюсь на том же месте – на этой земле, под этим небом.
слишком высок для глубины,
слишком глубок для высоты,
слишком прям, чтоб склониться в любую сторону…
Вот моя левая рука, вот – правая…
Я бросаю зерно в землю – и вырастает дерево:
на одной ветви у него солнце,
на другой – месяц,
разноголосые птицы со всех концов света на нем распевают песни и ладят гнезда…
Тут мой запад, и тут – восток.
По крутой, бесконечной лестнице я поднимаюсь все выше и выше, чтоб, наконец, достигнуть той самой верхней, самой последней моей ступеньки, с которой я мог бы броситься в беспредельность -
и оставить позади саму жизнь,
и оставить позади саму смерть.
Сколько ступенек я уже миновал?!.
Сдается мне, что создает их сам мой подъем, движенье, само мое восхожденье, надежда, что там, выше, я себя самого превзойду и смогу, наконец, то, чего не могу теперь…
А они одна за одной возникают, одна из другой вырастают, одна другую предвидят, они – и преграда, они – и опора, они и придерживают, и ведут.
На высоте, что выше деревьев и облаков, по-над самою вышиною, я вслушиваюсь и слышу, как откуда-то снизу двойник мой кричит:
"Вернись!..
Ступенька последняя – здесь!
Восхождение в беспредельность надо начинать отсюда!"
Не вижу его – а предвижу,
не слышу – а предощущаю,
не знаю – а предвосхищаю.
Земля запеклась, как кровь.
Сзади крадутся призраки.
Страх предостерегает: в будущем ждет смерть!
Смелость живет надеждой: в будущем ждет бессмертье!..
Мы заставляем себя подняться.
Мы освобождаем от глухоты свой слух, избавляем от слепоты зренье, недоразуменья переплавляем на разуменье.
Это – восстанье.
Нас окружает беспредельность.
Бремя свободы распрямляет нам плечи.
Мы становимся, какими не были никогда.
Предвечные звезды проходят сквозь наши судьбы.
Братья мои собираются вместе – на праздник, семейный совет и для дела, касающегося нас всех.
Но я наблюдаю за этим с опаской.
Я от совместных встреч уклоняюсь.
Когда все присутствуют, кто-то, хотя бы один, отсутствовать должен.
Я – стерегущий судьбу.
Я не могу ей довериться.
Я памятую про сыновей Иова: они погибли, когда под одной крышей собрались все вместе.
Чтоб оградить себя от всяких случайностей, мы отгородились стенами из бетона,
землю заасфальтировали,
вывели громоотводы,
создали свои законы,
жизнь рассчитали на многие годы вперед – на десятилетья, столетья, но…
Но в самом начале лета пожелтела береза в сквере,
но, пролетая над ратушей, упала замертво птица,
но прогоркла вода в колодцах,
но, дорогой остановившись, говорят старые люди: "Мы слышим, как плачут наши матери и отцы…"
Зажигается в небе второе солнце.
Я прячусь от него за старое тенистое дерево, но солнце просвечивает его насквозь;
прячусь за стену хлева, но тень от нее прозрачна, как день;
прячусь за валун, что лежит возле колодца, но и он – как сито;
прячусь в хату, а в хате все, как обычно, тихо, спокойно, ни светло, ни темно…
В хате сидят, словно в праздник, родители,
в хате сидят свояки,
и так мне горько, что я не с ними…
А мать – удивительно молодая – по голове меня гладит рукою, дует в лицо…
– Ну вот и все, – говорит она. – Я погасила второе солнце.
Руками ощупываю лицо: одной частью целого узнаю другую.
– И на кого ты похож! – говорит сестра.
Не знаю сам, на кого:
кто скажет – на камень,
кто скажет – на птицу,
кто скажет – на дерево,
а кто – на себя самого.
Близится Пасха.
Сладость и горечь запахов всюду разлиты.
Просыхают бугры.
Сережки у верб распушились.
Предвестится счастье.
Солнце вспыхивает в груди.
С песней и плачем куда-то идут люди.
Груша-груша, зачем же ты дичка?
Вот и пила уже точит зуб на тебя, и вострится топор.
Но разве знает дичка, зачем она дичка?
Но разве знает полынь, зачем же она полынь?
И разве знают люди, зачем они люди?
Что-то погасло в мире, что-то замолкло, что-то осиротело.
Не все, что растет, растет для еды, и все, что живет, живет не одной едою.
Приходит из прошлого на опустевшее место седой молчаливый дед.
– Они не имели того, что мы сегодня имеем, – рассказывают свояки про людей, что жили когда-то, – но жили они лучше нас.
Да знает ли, в конце концов, человек, что лучше ему, что – хуже,
что – трата, а что – прибыток,
что – немочь, а что – здоровье,
что – польза, а что – вред?
Все решает по-своему разум, да что-то в жизни не соглашается с ним.
Растопится под вечер печь.
И заговорит с нами дичка в последний раз самой провидческой речью – речью огня.
Еще с низин не сошла вода, а тут, где горит костер, уже почти сухо.
Присев у огня, поджидаю, когда с отдаленного пастбища придет мой давний друг, с которым я не виделся много лет.
Тут стойбище пастухов: кто приходит сюда, а кто уходит, кто пришивает на свитку латку, кто самокрутку курит неспешно, кто достает из котомки еду…
"Когда собрались в ихнем дворе, чтобы корову ту резать, – рассказывает старый пастух про одного из пастушков, – он вдруг побелел, будто смерть, заплакал, схватил, что под руку подвернулось, – кусок стекла и кинулся с ним на людей.
Сильно он тогда тем стеклом руку поранил, а криком, каким-то апостольским криком: нельзя резать коров!… – поранил людей…"
Я знаю: тогдашний тот пастушок – это он, мой друг.
Гляжу на село знакомое, где меж деревянных домов повырастали гиганты-дома,
гляжу на костер пастуший, в огонь, что успокаивает и беспокоит,
и в небо, все в то же небо, где среди облаков летают души апостолов и коров.
На моей дороге – ухабы и ямины.
Но это – моя дорога: она меняется, она разговаривает со мною, она уточняет мое движенье.
Поодаль, неподалеку – асфальтированные трассы: они так ровны и так надежны, и все про них наперед известно – откуда они и докуда…
