Читаем Великий Кузнец – 2 онлайн бесплатно

Глава 1 Новые начинания

Январь.

Этот месяц был единственным по-настоящему зимним месяцем в календаре всего королевства, на всех мирах-осколках, а тут он поистине оправдывал свою репутацию. За окном мастерской в старой баньке лежали сугробы по пояс, искрящиеся под молочным «солнцем». Воздух был сухим, колючим, и каждый вдох обжигал лёгкие. Но у моей печурки, было тепло, даже жарко. Угли в горне тлели ровно, освещая скудное пространство медным светом и отбрасывая гигантские, пляшущие тени моих рук на бревенчатые стены и снег.

Я сидел на низкой табуретке, окружённый своим скромным арсеналом: тигель для плавки, груда медного и бронзового лома, маленькие допотопные формы для отливки, напильники разной зернистости, кусочки кожи для полировки. И моя растущая «кольчуга». Она уже не была просто набором «бус», теперь это была продуманная система, доспех мага-самоучки, сотканный из десятков бронзовых звеньев.

Я делал новые кольца, как обычно маленькие, тонкие и отлитые из бронзы. С опытом уже давно пришло понимание: чем изящнее объект, тем легче ему «принять» метку, тем качественнее она ложится. Эти колечки выдерживали зачарование на «макс. мана +4» и, с некоторым скрипом, на восстановление «1 единица маны в час». Процесс стал рутиной: отлить, обработать, вплести в общую сеть, оплетающих моё туловище под рубахой, и только затем, сосредоточившись, нанести метку. Я чувствовал на практике, как с каждым новым кольцом общий «резервуар» внутри меня расширяется, становясь глубже, стабильнее. Кроме того, похоже тренировки с таким большим объемом маны, также положительно сказывались на моем внутреннем источнике.

Затем пришла в голову идея оптимизации: а что, если вплести в эту сеть не только мановые кольца, но и кольца, усиливающие меня физически? Я достал одно из ранее сделанных, но не вплетённых колец с меткой «ловкость +1». Оно было таким же бронзовым, таким же аккуратным. Я вставил его в общую структуру на уровне солнечного сплетения и сразу почувствовал неладное. Это было похоже на диссонанс в музыке. Там, где до этого текла ровная, могущая река чистой магической энергии, теперь возникли завихрения. Не боль, а неприятное давление, лёгкая тошнота.

Я схватил волшебную лупу и поднёс её к месту, где новое кольцо соприкасалось с соседними мановыми. Картина была поразительной: через линзу я видел не просто метки, я видел тончайшие, едва уловимые сияющие потоки — ауру меток, их энергетические поля. Потоки от мановых колец сливались в единую, пульсирующую сеть, похожую на кровеносную или нервную систему, что оплетали центральный неказистый речной камешек. А поле от кольца «ловкости» было иным — более плотным, «тяжёлым», ориентированным внутрь тела, а не на накопление внешней силы. Оно не вплеталось в общий рисунок и словно было иного оттенка. Потоки точно отталкивались друг от друга, создавая зону турбулентности, где сияние меток становилось неровным, рваным. И что хуже всего, на самом кольце «ловкости» метка начала «плыть». Буквы, обычно чёткие, как выгравированные, стали слегка размытыми по краям, будто чернила на мокром пергаменте.

«Понятно,» — холодно констатировал я про себя, вынимая проблемное звено из общей цепи. —«Эта идёт на переплавку».

Не все метки дружили друг с другом. Мана и её восстановление были родственными понятиями: их поля, хоть и отличались, как-то находили общий ритм, сливаясь в устойчивый, пульсирующий симбиоз. А вот попытка встроить в эту энергетическую сеть физическое улучшение вызывала конфликт. Возможно, для комбинированных эффектов нужны были другие принципы построения, другой «каркас», или же куда более мощный и качественный носитель: не просто кольцо, а сложный артефакт с продуманной структурой. В любом случае, моих знаний и опыта тут явно было недостаточно. Я отложил эти опыты в долгий ящик, сделав пометку в памяти: не смешивать разные типы параметров в единой сети, был риск порчи меток и дисгармонии.

Далее я провёл «апгрейд» личного снаряжения. Я забрал у Ани её простые бронзовые кольца (на восприятие и зоркость), эффект от которых за месяц несколько снизился. Вместе с последними запасами меди и олова я переплавил всё это в новый, более качественный материал. Я решил перейти от множества мелких колец к меньшему количеству, но более мощных и статусных перстней.

Работа была ювелирной: я отлил три массивных, но изящных перстня. В оправу каждого был вставлен один из наших лучших «речных трофеев»: серый кварцит с золотистыми прожилками, тёмно-зелёный окатыш, похожий на застывшую морскую волну, и небольшой кусочек полосатого агата. Теперь с моей минеральной «картой» я мог более четко идентифицировать и понимать суть найденных нами минералов.

Заряжать их было сложнее. «Ловкость +3» потребовала значительных затрат, но моя «кольчуга» бронзовых аккумуляторов выдержала. Перстень стал тёплым, почти живым на ощупь. «Восприятие +2» далось даже чуть сложнее: еще большая абстрактность и размазанность понятия ощущалась как сопротивление материала.

А вот с «Интеллект +1» я поистине промучился. Само слово было таким… всеобъемлющим. Что такое интеллект? Способность к логике? К запоминанию? К обучению? Может это смекалка? К тому же восприятию? Скорее все сразу и еще много чего. Я вкладывал в метку образ ясного, острого ума, способного проникать в суть вещей. После камень в перстне (агат) вначале казался инертным, затем начал вибрировать, поглощая ману с огромной жадностью, сравнимой с яшмой в мамином кулоне. Когда процесс завершился, у меня заныла переносица, как после долгого чтения при тусклом свете, а камень в «кольчуге» погас и треснул. Но перстень был готов. Надев его, я не почувствовал внезапного озарения, но мир вокруг словно стал… чётче. Это странно похоже на кольца восприятия. Звуки отделились друг от друга, детали интерьера выступили на первый план. Это было не зрение, а именно обработка информации. Идеальный инструмент для изучения моего нового сокровища — «Трактата о свойствах металлов и камней».

И вот, вооружившись перстнем интеллекта и отдав Ане перстень восприятия (вместе с её заколкой это давало теоретически огромный +4 к восприятию: я прикидывал, что это может быть на 20–30% выше, чем у обычного взрослого человека), мы снова отправились к речке. Январская река была иной. Берега были одеты в снежные шапки и бахрому из сосулек, а воздух звенел от мороза.

Аня, с перстнем на пальце и заколкой в волосах, казалась сосредоточенной, её взгляд скользил по замёрзшим граням камней, снежным наносам, изломам льда с хищной, почти звериной внимательностью.

— Вон там, — она указала на обрывчик под корнями старой ольхи. — Что-то рыжее.

Мы раскопали снег и мёрзлую землю. Это оказалась россыпь тяжёлых, зеленовато-золотистых камушков с ярким металлическим блеском — халькопирит, медная руда. Небогатая, но её было достаточно для нескольких плавок. Маленькая победа.

Далее наш улов пополнился: несколько мелких, но очень красивых кусочков яшмы — не такой глубокой, как мамина, но с причудливыми узорами: кроваво-красные полосы на тёмно-зелёном и солнечно-жёлтые вкрапления в сером. Пара небольших жеод — каменных «гнёзд», внутри которых, как мы надеялись, могли скрываться кристаллы кварца или аметиста. Тяжёлый, гладкий камень свинцово-серого цвета, который Аня «почуяла» как что-то особенное: возможно, содержащий олово. И, наконец, на самом краю полыньи, где вода намыла чистый песок, Аня нашла нечто удивительное: крошечный, не больше ногтя, камешек, который в тени был просто тёмным, но, когда на него упал луч зимнего «солнца», он вспыхнул внутренним, густо-синим, почти фиолетовым светом, как кусочек ночного неба. Один похожий у меня уже имелся.

Мы вернулись домой с полными карманами «сокровищ». Руки замёрзли, щипали щёки, но внутри горел азарт исследователя. Эти камни были не просто красивыми безделушками. Это были ключи к будущим экспериментам, новые ингредиенты для алхимии моего дара, подтверждение того, что мы с Аней — хорошая команда. Январь только начинался, и он обещал быть месяцем не только стужи, но и горячей, сконцентрированной работы у горна и за страницами старого трактата.

Глава 2 Плавка меди и олова

Январь медленно полз к середине. В моей «мастерской» пахло сырым деревом, металлической пылью и едва уловимым сладковатым запахом горящего угля. Я сидел за своим верстаком, сколоченным из толстых сосновых досок, и снова надел на палец перстень с меткой «восприятие +2». Мир вокруг не изменился визуально, но стал четче. Шорох мыши за стеной стал отчётливее, неравномерное потрескивание углей в печурке сложилось в понятный ритм: один уголек вот-вот рассыплется. Я чувствовал текстуру дерева под пальцами не просто как шершавость, а как сложный рельеф со сколами, волокнами, участками разной плотности.

Передо мной лежали трофеи нашей вылазки. Свинцово-серый камень: тяжёлый и холодный, будто вобравший в себя всю январскую стужу. И россыпь халькопирита — эти обманчиво красивые, переливающиеся зелёным и золотом камушки, которые на деле были всего лишь рудой, нуждавшейся в жестоком обращении.

Я разбил жеоды и почти во всех меня ждала пустота и разочарование, но в одном я нашел оксид железа, кажется гематит, а в другом, что более важно оксид меди: куприт. К сожалению железо я не смогу расплавить в своей примитивной печи, а вот куприт — иное дело.

Если бы не трактат, подаренный семьёй, с подобными описаниями и иллюстрациями, то я бы до сих пор тыкался вслепую. Но теперь, листая пожелтевшие страницы при свете жирника, я находил схемы, похожие на мою печь, описания процессов, названия. «Касситерит… встречается в виде тяжёлых тёмных зерен или жил… требует обогащения… плавится при сравнительно невысокой температуре…» Так вот ты какой. И «Халькопирит… медный колчедан… перед плавкой требует обжига для удаления серы… иначе ядовитый дым…»

Теория теорией, но пора было переходить к практике. Моя «доменная печь» в углу участка «мастерской», сложенная из саманных кирпичей, смотрелась убого на фоне аккуратных гравюр в книге, но она была моей. Я взял свинцово-серый камень — потенциальный касситерит и завернул его в толстый холщовый лоскут. Затем, вооружившись небольшим, но тяжёлым молотом-кирочкой, принялся за дело.

Удар. Глухой, сухой стук, не такой звонкий, как по металлу. Ещё удар: камень не хотел поддаваться.

«Возможно, надо сделать кольца и на силу…»

Третий удар с оттяжкой, и он наконец раскололся по скрытой трещине, обнажив зернистую, чуть более светлую внутренность. Я продолжил дробить, превращая кусок в груду мелкой крошки и пыли. Под перстнем восприятия я улавливал мельчайшие различия в звуке при ударе по разным участкам: где-то камень был плотнее, где-то рыхлее. Пыль, горьковатая на вкус, вставала столбом в неподвижном воздухе мастерской.

С халькопиритом было проще: он был более хрупким. Но трактат предупреждал: «При дроблении избегай вдыхания пыли, ибо она есть яд для лёгких и духа». Я наскоро смастерил повязку на лицо из влажной тряпки, +еще одной на всякий случай и работал, завернув руду в другую ткань. Жеод куприта был также безжалостно разбит в труху.

Подготовленную массу я засыпал в глиняные тигли. Для касситерита — один, для халькопирита — другой. Уголь в печи уже раскочегарился до нужного, по моим прикидкам: жара не бело-ослепительного, как для стали, а тускло-оранжевого, почти вишнёвого. Жар был плотный, волнами исходивший из открытого устья печи, заставлявший морщиться даже привыкшую кожу лица. Я поставил тигли внутрь, аккуратно подцепив их длинными железными щипцами, и закрыл заслонку. Теперь надо было ждать. И надеяться, что мои расчёты с температурой и количеством угля верны.

В этот момент явилась Аня. Она стояла, закутанная в большой мамин платок, с которого стекали капельки талого снега.

— Яр, обед. Щи сварились, да и хлеб только из печи, — сказала она, её голос прозвучал особенно чётко в тишине, нарушаемой только гулом печи.

Затем её взгляд упал на печь, на разложенные инструменты, на открытый трактат. Любопытство пересилило.

— Идёт? — она шагнула ближе, согревая озябшие руки у тепла, исходящего от каменного корпуса печи.

— Идёт, — кивнул я, отодвигая повязку. — Если трактат не врёт, через пару часов там будет лужица олова и чушка меди. Грязной, конечно. Её потом ещё рафинировать надо… но это уже следующий этап.

— А тот… синий камушек? — спросила она, её глаза блеснули. — Узнал что-нибудь?

— Пока нет. После плавки займусь.

Обед прошёл быстро и молчаливо. Мы оба были поглощены мыслями. Аня думала о чём-то своём, возможно, о новых узорах для вышивки или о том, как помочь маме. А я о температурах плавления, о шлаках, о том, как будет вести себя медь, выплавленная кустарным способом. Только мама с папой немного отвлекали нас от мыслей своими беседами, но я не был против.

Вернувшись в мастерскую, я прежде всего проверил печь. Сквозь смотровое отверстие, защищённое слюдяной пластинкой, было видно, как в тигле с касситеритом что-то блеснуло жидким, серебристо-белым светом. Сердце ёкнуло. Получилось! С медью было сложнее: нужно было дать больше времени, чтобы сера выгорела, а металл отделился от пустой породы.

Пока шёл этот неторопливый, «алхимический» процесс, я взял со стола маленький кожаный мешочек. Развязал шнурок и высыпал на чистый лист пергамента (вырванный из старого гроссбуха) один из тех самый, необычных камешков.

В тени мастерской он был просто очень тёмным, почти чёрным, с лёгким маслянистым блеском, как у обсидиана. Но стоило поднести его к свету жирника и камень ожил. Из его глубины, будто из бездонного колодца, вспыхнуло то самое густо-синее, почти фиолетовое свечение. Оно не было отражением пламени, оно было внутренним, саморождающимся. Свет был неярким, но невероятно насыщенным, глубоким, словно в нём была заключена вся темнота полярной ночи и вся яркость далёких, незнакомых звёзд.

Я взял трактат и начал листать. Страницы шуршали под моими пальцами, пахли пылью, временем и чем-то ещё: слабым ароматом давно высохших трав, которыми, возможно, перекладывали книгу предыдущие владельцы. Разделы о металлах я уже давно пролистал, теперь меня интересовали главы о «диковинных минералах», «камнях, в коих обитают духи стихий», «артефактах естественного происхождения».

Искал долго. Описания яшмы, агатов, кварцев, малахита — всё это было, но не то. Упоминания о «светящихся самоцветах» сводились к люминесценции некоторых видов кальцита или флюорита, но там свет был зеленоватым, желтоватым, бледным. Ничего про это плотное, бархатное, сине-фиолетовое сияние.

Аня пришла снова уже в сумерках, принеся ужин в горшочке: тушёную с мясом и кореньями кашу. Увидев, что я всё ещё сижу над книгой с камнем в руке, она тихо присела на соседнюю табуретку.

— И? — спросила она одними губами.

— Ничего, — развёл я руками, ощущая лёгкое разочарование. — В трактате такого нет. Либо это что-то очень редкое, либо… автор о нём просто не знал.