Читаем Великая Перемена онлайн бесплатно
Джо Аберкромби
Великая перемена
(и другая ложь)
Эти истории были написаны как сопутствующие произведения к «Эпохе безумия», поэтому разумно, а в некоторых случаях даже необходимо, сначала прочитать эти книги. Вероятно, лучше не читать «Нить» и уж точно не «Камень», пока вы не закончите «Немного ненависти». Разумно не читать «Конец», пока вы не закончите «Мудрость толпы». Если это важное предупреждение, то следующее ещё важнее: вам АБСОЛЮТНО ТОЧНО НЕ СЛЕДУЕТ читать «Великую перемену», пока вы не закончите «Эпоху безумия» полностью.
Начиная с «Героев», выходят специальные издания моих книг о Первом законе с дополнительным коротким рассказом. Просто небольшой эпизод, который дает представление о прошлом ключевого персонажа или раскрывает важное событие, или показывает дополнительную точку зрения на что-то в книгах. Размышляя о том, какие рассказы я мог бы написать, чтобы дополнить «Эпоху безумия», я был вынужден спросить себя — о чём эти книги? Всегда ужасный вопрос для автора, поскольку книги пишутся об одном и превращаются в другое в процессе написания. Но особо выделялась тема
Что меня расстраивало во многих эпических фэнтези, прочитанных в детстве, так это то, что они, казалось, происходили в неизменном мире — средневековой песочнице, которая оставалась практически неизменной на протяжении, по-видимому, тысяч лет. Я хотел, чтобы мой мир чувствовал себя так, как будто он находится в состоянии непрерывного болезненного потока и развития — как наш собственный — место, где конфликт не просто возникает из битвы между абстрактным добром и злом, но где он вырастает из конкурирующих интересов, рожденных тектоническими сдвигами экономики, технологий и общества. Таким образом, Первый закон произошел в то время, когда торговля была на подъеме, новый класс торговцев отвоёвывал власть у традиционной аристократии. Деньги, а вместе с ними банки, становились всемогущими. Для «Эпохи безумия» моделью следующего великого социального и технологического переворота, ещё более мощного и болезненного, чем предыдущий, стала промышленная революция.
Тогда мне показалось естественным при написании трех историй, сопровождающих три книги, рассмотреть три разные отрасли промышленности — как технологии их трансформируют; как это меняет жизни множества разных людей, вовлеченных в это и отношения между ними; и как сеть торговли и промышленности всё теснее связывает весь мир. Это позволило каждой истории провести срез прямо через социальные слои и познакомить нас со всеми точками зрения — что, я думаю, является одной из моих сильных сторон как писателя, если таковые у меня есть. Бонусом шла важная для меня возможность продемонстрировать некоторые из моих исследований. Я читал и исследовал, чтобы повлиять на своих читателей, а не держать в себе, большое спасибо.
«Нить» буквально плетётся от связки бывших рабов с полей
Гуркхула, фабрик Адуи и переутомленных швей, к платью, которое оказывается
Сабра сорвала оставшиеся несколько коробочек с последнего растения, стручки лопались, наполняя сумку белым пухом. Протяжно вздохнула и выпрямилась. Прищурилась на солнце, вытерла пот со лба, отряхнула пух с ноющих пальцев, перекинула ремешок сумки на ноющее плечо, потерла ноющую спину и снова вздохнула. Всё как всегда.
— Тяжелая работа, да? — сказал Курин, сдвигая шляпу назад, чтобы вытереть пот со лба.
Кажется, он всегда был рядом. Ухаживал за соседним рядом растений, когда они собирали урожай. Набивал тюк по соседству, когда она трудилась над своим. Ставил тарелку рядом, когда ели. Иногда ей казалось, смотрел на неё. Или, может быть, ей просто хотелось так думать. В конце концов, он был красивым мужчиной, с такими широкими плечами, хорошими зубами и легкой улыбкой.
Она нервно огляделась, беспокоясь, что надсмотрщик может заметить их разговор, но потом вспомнила — нет больше надсмотрщика. Его тянули по пыли за ослом, а потом забили до смерти лопатами, и никто не промахнулся, никто по нему не скучал. Они больше не были рабами. Они были свободны и могли говорить столько, сколько им хотелось. Пока выполняли свою норму.
— Жаркая работа, — сказала она, натягивая свою шляпу. Наполовину прячась от солнца, наполовину от Курина. Кажется, она немного покраснела.
— Вот. — он протянул ей флягу. Затем вытер горлышко рукавом и протянул снова. Его рукав был грязным. У всех работников всегда грязные рукава. Но это был приятный жест. Без сомнения, она сочла бы его менее приятным жестом от менее симпатичного парня. Но такова уж неприглядная правда о красивых людях.
Она хотела выплеснуть воду на лицо, но вместо этого ограничилась лёгким глотком, как должна была сделать по её представлениям какая-нибудь леди, и вернула флягу обратно:
— Это так мило, — сказала она, снова прячась за полями шляпы.
— Выпей ещё, если хочешь, — сказал он, продолжая улыбаться. — Теперь мы свободны.
Она подумала об этом:
— Да. Мы свободны. — и она сделала ещё глоток, словно в доказательство.
Они были свободны, и это было здорово. Чудесно. То, о чем они все молили Бога так много лет. Только иногда Сабра задумывалась, так ли всё изменилось в конце концов.
Будучи рабыней, она спала в вонючей разваливающейся хижине и ела чечевичную похлёбку. Теперь, став свободной, она жила в той же вонючей разваливающейся хижине и ела ту же чечевичную похлёбку, но должна была платить человеку за эту привилегию человеку, который жил в доме её бывшего хозяина. Её хозяина изрубили на куски, и она не пролила по нему ни слезинки, но мужчина, который жил в доме, теперь смотрел на нее так же, как и прежний.
Если раб наполнял сумку слишком медленно, его могли избить. Могли высечь кнутов. Сделать примером для остальных. Теперь, если работник не выполнял норму, ему не платили. Тогда у него не было крыши над головой. Потом у него не было еды. Потом однажды он уходил, и находился новый работник. Всегда были новые работники. Так вроде делают в Союзе. Хвастаются, что у них нет рабов. Было ли так лучше? В самые тёмные моменты она задавалась вопросом, не стало ли хуже.
Но она не хотела показывать Курину свои тёмные моменты, поэтому улыбнулась, возвращая флягу. Все изменилось не так сильно, как хотелось бы. Но, по крайней мере, теперь она могла улыбаться:
— Спасибо, — сказала она, наклоняясь к следующему растению и начиная срывать лопающиеся белым пухом коробочки.
— Тебе повезло, — сказал Курин, продолжая наблюдать, продолжая улыбаться.
Она подняла голову:
— Никогда бы не подумала.
— Ты невысокая.
Она выпрямилась во весь рост, который, надо признать, был не большим:
— Мы все того роста, которым нас одарил Всевышний.
— И Всевышний позаботился, чтобы тебе не приходилось так сильно наклоняться для сбора, как мне.
Сабра не удержалась от смеха. Несомненно, было бы не так смешно, будь он менее симпатичным. Но это снова была неприглядная правда:
— И то верно. Но у меня спина болит к вечеру. И когда моя сумка наполняется, она волочится по земле, а твоя развевается у коленей и сохраняет их в прохладе, как платье какой-нибудь леди.
Курин рассмеялся:
— И то верно. Никогда об этом не думал. Возможно, нам обоим повезло больше, чем мы думали.
— Возможно, — сказала внутренне вообще не убежденная Сабра.
Ниже мимо ограды тянулись повозки. Выезжали сквозь пыль в Дагоску, нагруженные тюками почти такого же размера, как она. Сабра подумала — сколько её труда, её пота, её боли ушло на единственный из этих больших серых блоков. Но размышления не помогают. Она вздохнула, вытерла пот со лба и начала выщипывать пух из растений, набивая мешок.
Норма сама себя не выполнит.
— И как мы можем помочь заработать друг другу сегодня?» — спросил Басим, широко улыбаясь обгоревшему розовому дураку. В конце концов, он мог позволить себе улыбнуться.
Дела шли хорошо.
Площадь перед великим храмом Дагоски кишела покупателями и продавцами, перекрикивавшими друг друга на тридцати языках. Рёв скота, стук весов и гирь, благословенный звон монет со всех уголков Земного Круга.
Розовый хмурился, глядя на один из тюков Басима. Один из только поступивших. Лишь эта партия у Басима была новой. Как только они поступали, он их продавал.
— Я могу заплатить сорок за тюк, — проворчал тот на ломаном кантийском.
Басим улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться хоть весь день.
Дела шли лучше, чем когда-либо. Лучше, чем, когда Басим мальчишкой впервые попал на эту площадь с отцом, а розовые ломились через Круглое море за шелками и льном. До того, как розовые сделали город частью Союза, прибрали торговлю и разрушили её. До того, как гурки захватили город и полностью остановили торговлю. Теперь Пророк отправился туда, куда отправляются Пророки, предположительно на небеса, но, вероятно, что и в другую сторону, гурки ушли, Дагоска снова принадлежала дагосканцам, а дела пошли лучше, чем когда-либо.
— Они стоят шестьдесят за тюк, — спокойно сказал Басим.
— Шестьдесят? — взвизгнул мужчина. — Пятьдесят — уже грабёж!
— И всё же шестьдесят — моя цена.
— Я могу поднять до пятидесяти пяти и ни монетой больше.
Басим улыбнулся. Пятьдесят пять — безумная цена для прошлого сезона, но цены продолжали расти. Он остановился на шестидесяти, вдвое больше, чем сам заплатил:
— Шестьдесят. — сказал он, — Моя цена.
Можно было подумать, что если розовые убили отца Басима в одной из своих многочисленных чисток, разгромили дело и превратили Дагоску в залитые кровью руины своей продажностью и неумелым управлением, он с особым удовольствием ограбил бы этого обгоревшего ублюдка из Союза, но Басиму было всё равно. Он ограбил бы людей из Сульджука, Стирии, Старой Империи, Севера, Гуркхула, Кадира, Яштавита. Или, если уж на то пошло, других дагосканцев, представься такая возможность, и всё — с одинаковым энтузиазмом. «Предрассудки — это роскошь, которую не может себе позволить ни один хороший торговец», как всегда говорил его отец. До того, как его повесили.
— Лучшее качество, мой друг, — сказал Басим, хлопнув по одному из тюков и подняв небольшое облачко пыли. — Кадирский, с богатых склонов Розинской долины. Самый лучший! — качество было не выше среднего или даже хуже. Плохо упакованный товар с какой-то забытой Всевышним плантации вдали от воды, но честность для церкви, а не для рынка. Чёртов розовый дурак не заметил бы разницы, а если бы и заметил, ему было бы всё равно. Любая дрянь теперь отлично продаётся.
Розовый прищурился изображая подозрение:
—А не хочешь ли ты меня надуть?
Басим презрительно фыркнул:
