Читаем Дьяволы онлайн бесплатно

Порой святое дело требует нечестивых деяний.

Брат Диас был вызван в Святой Город, где, как он уверен, его ждёт почёт и важное святое задание. Но его новая паства состоит из нераскаявшихся убийц, практикующих ужасную магию, и откровенных монстров. Миссия, которую он должен выполнить, потребует от них всех ужасных мер для достижения праведных целей.

Эльфы таятся у людских границ и жаждут нашей плоти, в то время как жадные правители заботятся только о своих амбициях и комфорте. В предстоящем адском путешествии брату Диасу повезло иметь дьяволов на своей стороне.

Было пятнадцатое число месяца Преданности, а брат Диас опоздал на аудиенцию у Её Святейшества Папы.

«Чёрт побери», — ворчал он, когда его еле движущуюся карету задела процессия стенающих бичующихся, их спины были в крови, а лица — в слезах восторга, они хлестали себя под полотном, на котором было написано просто: «Раскайтесь». В чём призывали раскаяться не уточнялось.

Каждому есть в чём, не так ли?

«Чёрт побери», — пусть она и не входила в число Двенадцати Добродетелей, но брат Диас всегда гордился своей пунктуальностью. Он потратил целых пять часов, чтобы добраться от гостиницы до места аудиенции, хотя планировал по меньшей мере два часа благочестиво любоваться статуями старших святых перед Небесным Дворцом. В конце концов, говорили, что все дороги в Святом Городе ведут туда.

Только теперь казалось, что все дороги в Святом городе вели вокруг и вокруг ледяными кругами, кишащими невообразимой массой паломников, проституток, ротозеев, интриганов, покупателей реликвий, продавцов индульгенций, искателей чудес, проповедников и фанатиков, обманщиков и мошенников, проституток, воров, торговцев и ростовщиков, солдат и головорезов, поразительным количеством скота на копытах, калек, проституток, увечных проституток, он упоминал проституток? Они превосходили духовенство численностью примерно в двадцать раз. Их кричащее присутствие в благословенном сердце церкви, горячие обещания, застывающие на губах морозными облачками, и демонстрация покрытых гусиной кожей конечностей равнодушному холоду, были шокирующими, конечно, позорными, несомненно, но также возбуждающими желания, которые брат Диас надеялся давно похоронить. Он был вынужден поправить волосы и обратить взор к небесам. Или, по крайней мере, к трясущемуся потолку кареты.

Так он и попал в беду в первый раз.

— Чёрт возьми! — он дёрнул вниз окно и высунул голову в морозный воздух. Какофония гимнов и молитв, криков торговцев и мольбы о прощении, а также вонь древесного дыма, дешёвого ладана и близлежащего рыбного рынка мгновенно утроились, оставив его в сомнениях: закрывать уши или нос. Он закричал на кучера, — я опоздаю!

— Это меня не удивит. — мужчина говорил с усталым смирением, как будто был незаинтересованным прохожим и не брал непомерную плату за доставку брата Диаса на самую важную встречу в жизни. — Сегодня день святого Эльфрика, брат.

— И?

— Его мощи были подняты к шпилю церкви Непорочного Умиротворения и выставлены на обозрение нуждающимся. Говорят, они излечивают подагру.

Это объясняло хромоту, трости и инвалидные коляски в толпе. Разве это не могла быть золотуха, или нескончаемая икота, или какая-то другая болезнь, не мешающая страдающим разбегаться от проносящегося экипажа?

— Разве нет другого пути? — пронзительно крикнул брат Диас, прерывая праздную болтовню.

— Сотни. — кучер вяло пожал плечами в сторону толп. — Но ведь День Святого Эльфрика везде.

Колокола, зовущие к полуденным молитвам, раздались по городу начиная с одного-двух прерывистых звонов в придорожных святилищах, перерастающих в нестройный звон, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли собственные неистовые раскаты, пытаясь затащить паломников на молитвенные скамьи к тарелкам для сбора пожертвований.

Экипаж качнулся вперёд, даровав брату Диасу облегчение, затем немедленно остановился, повергнув его в отчаяние. Неподалеку пара оборванных священниц из конкурирующих нищенских орденов были подняты на раскладывающихся кафедрах, опасно покачиваясь над толпой со скрипом измученных механизмов, разбрызгивая слюну, они яростно перебивали друг друга, споря о буквальном значении призыва Спасителя к вежливости.

«Чёрт возьми!» — вся работа по подрыву доверия к братьям в монастыре. Все хлопоты, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. Всё хвастовство о вызове в Святой Город, выделении как особенного, которого отметили для великого будущего. И вот здесь его амбиции умрут. Похороненный в карете, застрявшей в человеческой грязи, на узкой площади, названной в честь неизвестного святого, холодной, как ледник, оживленной, как бойня, и грязной, как сортир, между расписным ограждением, забитым нищими с лицензией, и липовым эшафотом, на котором группа детей сжигала соломенные чучела эльфов.

Брат Диас наблюдал, как они истязают остроухих, острозубых болванчиков, выбрасывающих снопы искр, пока зрители снисходительно аплодировали. Эльфы, конечно, были эльфами, и, конечно, лучше сжечь, чем не сжечь, но что-то тревожное было в этих пухлых детских лицах, сияющих от яростного ликования. Теология никогда не была его сильной стороной, но он был уверен, что Спаситель много говорила о милосердии.

Бережливость, безусловно, присутствовала среди Двенадцати Добродетелей. Брат Диас всегда напоминал себе об этом, когда обходил стороной нищих у ворот монастыря. Но иногда нужно вложить деньги, чтобы получить прибыль. Он высунулся из окна, чтобы снова крикнуть кучеру:

— Пообещай доставить меня в Небесный Дворец вовремя, и я заплачу вдвое больше!

— Это Святой Город, брат. — кучер даже не потрудился пожать плечами. — Здесь только безумцы дают обещания. — брат Диас нырнул обратно, слезы жгли глаза. Он протиснулся возле сиденья, опускаясь на одно колено, вытащил флакон, который носил на шее, старинное серебро полировалось веками о кожу его предков. «О, благословенная святая Беатрикс», — пробормотал он, отчаянно сжимая его, — «святая мученица и хранительница сандалии Спаситель нашей, я прошу только об одном — доставь меня на сраную аудиенцию к Папе вовремя!»

Он тут же пожалел, что сквернословил в молитве, сотворил знак круга на груди, но только собрался ущипнуть себя в центре в качестве покаяния, святая Беатрикс успела дать знать о своем недовольстве.

Раздался всемогущий стук по крыше, карета дёрнулась, и брата Диаса резко швырнуло вперед, его отчаянный крик оборвался, когда переднее сиденье ударило его прямо по зубам.

Алекс отлично справилась с прыжком из окна на крышу кареты, прокатилась гладко, как масло, вскочила сладко, как мёд, но провалила гораздо более простой прыжок с крыши кареты на землю, подвернула лодыжку, потеряла равновесие в толпе, резко отдёрнулась от покрытого навозом ослиного бока и растянулась в канаве.

Осёл был расстроен, а его хозяин еще больше. Из-за воплей проходящих мимо кающихся грешников Алекс не смогла понять смысл его криков, но это точно было не лестно.

«Трахни себя!» — закричала она ему. Монах с окровавленным ртом уставился на неё из кареты с тем часто встречающимся в Святом Городе паникующим взглядом потных туристов, поэтому она завизжала: «И ты тоже можешь трахнуть себя! Трахните друг дружку», — добавила она вполголоса, ковыляя прочь.

В конце концов, за ругань не платят.

Она схватила молитвенный платок с прилавка, пока торговец не смотрел, что было не столько воровством в её понимании, сколько тренировкой рефлексов, накинула на голову и проскользнула среди кающихся изо всех сил жалостливо застонав. Это было не сложно, учитывая боль, пульсирующую в ноге, и иголочки опасности, щекочущие шею. Она подняла руки к неровной синей полосе неба между крышами разной высоты и беззвучно выпустила в воздух облачко пара, моля об избавлении от скорбей. На этот раз она почти это и имела в виду.

Вот как это бывает. Начать вечер в поисках веселья, закончить утро, моля о прощении.

Боже, как плохо. Желудок скручивало, горло обжигало, какие-то неприятные поползновения со стороны задницы. Может, вчерашнее испорченное мясо или дурные перспективы сегодняшнего утра. Может, деньги, которые она потеряла, или деньги, которые она должна. Может, остатки навоза на губах. Ещё проклятый смрад паломников, которым запрещается мыться во время долгого пути в Святой Город. Она прижала уголок молитвенного платка ко рту и украдкой осмотрелась сквозь чащу поднятых к небу рук.

— Вот она!

Как бы она ни старалась, ей так и не удалось вписаться в толпу. Она протиснулась мимо паломника с завязанными глазами, оттолкнула другого, шаркающего на своих покрытых струпьями коленях, и пошла по улице так быстро, как только могла, несмотря на больную лодыжку, что получилось далеко не так быстро, как ей бы хотелось. Сквозь вопли кого-то, распевающего гимны за пару монет, она слышала отзвуки творящегося позади хаоса. Драка, если ей немного повезёт, кающиеся грешники становятся очень дёрганными, если встать между ними и благодатью Всемогущего.

Она проскользнула за угол на рыбный рынок в тени Бледных Сестер. Сотня прилавков, тысяча покупателей, сварливый шум базара, солёный морской запах утреннего улова, блестящего в зимнем солнечном свете.

Она мельком увидела движение и поддалась рефлексу. Чья-то рука успела выдрать выбившуюся прядь волос с её головы, когда она скользнула под повозку, её чуть не забили копытами, она откатилась, чтобы протиснуться между чьих-то ног сквозь холодную жижу из рыбьих кишок, костей и слизи под прилавками.

— Ты, чёрт возьми, попалась!

Рука схватила её за лодыжку, ногти оставляли волнистые следы в рыбьей чешуе, пока Алекс тащили на свет. Это был один из головорезов Бостро, тот, что потел в треугольной шляпе, делавшей его похожим на неудавшегося пирата. Она вскочила, ударила его по щеке с болезненным хрустом, который, как она боялась, исходил от её руки, а не его лица, а он схватил её запястье и дернул. Она плюнула ему в глаза, заставив отшатнуться, пнула в пах, вынудив согнуться, и на удачу зашарила свободной рукой. Она не из тех, кто остаётся лежать, когда сбили с ног. Её пальцы нашарили что-то, она взвизгнула и чем-то замахнулась. Тяжёлая кастрюля. Она ударила пирата по щеке со звуком, напоминающим колокол вечерней молитвы, сбила его дурацкую шляпу, извернулась и наконец окончательно угомонила его. Покупатели отпрыгнули, когда горячее масло разлилось повсюду. Алекс развернулась, к её глазам прилипла мокрая прядь. Уставившиеся лица, указующие пальцы, фигуры, проталкивающиеся сквозь толпу к ней. Она вскочила на ближайший прилавок, доски подпрыгивали на козлах, когда она пинала щедроты океана, рыба билась, крабы хрустели, торговцы выкрикивали ругательства. Она вскочила на следующий прилавок, поскользнулась на огромной форели и сделала ещё один отчаянный шаг, прежде чем рухнула на бок и растянулась в лавине моллюсков. Она с трудом поднялась, задыхаясь похромала в заваленный мусором переулок, где прошла около четырёх шагов, прежде чем увидела тупик.

Она стояла там, согнувшись в ужасе, уставившись на глухую стену, руки беспомощно разжимались и сжимались. Очень медленно она повернулась.

Бостро стоял в начале переулка, уперев большие кулаки в бедра, выпятив большую челюсть — вылитое изваяние угрозы. Он щёлкал языком с медленным «цок-цок-цок».

Один из головорезов присоединился к нему, запыхавшись от погони. Ухмылка демонстрировала одинаково коричневые зубы. Боже, что за зрелище. Если у тебя такая ухмылка, по крайней мере, почисти зубы, а если у тебя такие зубы, по крайней мере, не ухмыляйся.

— Бостро! — Алекс выдавила лучшую улыбку, на которую была способна, тяжело дыша, даже по своим меркам. — Не знала, что это ты.

Его вздох был таким же тяжёлым, как и всё остальное. Он собирал деньги для Папы Коллини годами и, должно быть, слышал уже все уловки, ложь, оправдания и слезливые истории, которые можно себе представить, и даже немало тех, которые и представить нельзя. Эта его не впечатлила.

— Время вышло, Алекс, — сказал он. — Папа хочет свои деньги.

— Вполне справедливо. — она протянула ему свой пухлый кошелек. — Тут всё.

Она швырнула, а затем бросилась следом, но они были готовы. Бостро поймал кошелёк, а его друг с дерьмовыми зубами схватил Алекс за руку, развернул и толкнул в стену так, что она стукнулась головой о кирпичи и свалилась в мусор.

Бостро открыл кошелёк и осмотрел его содержимое.

— Какая неожиданность. — он перевернул его вверх дном, и оттуда посыпалась грязь. — Твой кошелёк так же полон дерьма, как и ты.

Начинающий пират присоединился к вечеринке, демонстрируя розовое пятно от кастрюли на лице.

— Посмотри, — проворчал он, расправляя вмятину на своей измазанной рыбьей требухой шляпе. — Она становится злой, когда её загоняют в угол. Как голодная ласка.

Её называли и похуже.

— Смотри, — прохрипела она, поднимаясь на четвереньки, думая, не сломали ли они ей плечо, а затем, когда попыталась схватиться за него, думая, не сломала ли она руку. — Я принесу ему деньги. Я могу принести ему деньги!

— Как? — спросил Бостро.

Она вытащила тряпку из кармана и развернула с подобающим почтением:

— Узрите кости пальцев святого Луция...

Владелец шляпы ударил её по руке:

— Мы узнаём собачьи лапы, когда видим их, мошенница. — было обидно после всей работы, которую она вложила в стачивание когтей.

— Послушай, — сказала она, отступая с поднятыми, избитыми, пульсирующими, грязными от рыбы руками, пятясь к выходу из переулка, — Мне просто нужно немного больше времени!

— Папа дал тебе больше времени, — сказал Бостро, возвращая её назад. — Оно вышло.

— Это даже не мой долг! — заныла она, что было правдой, но совершенно несущественной.

— Папа предупреждал тебя не брать на себя, не так ли? Но ты взяла на себя. — что тоже было правдой и притом существенной.

— Я справлюсь! — её голос становился все выше и выше. — Ты можешь мне доверять!

— Ты сама себе не можешь, и я не могу, и мы оба это знаем.

— Я пойду к другу!

— У тебя нет друзей.

— Я найду способ. Я всегда нахожу способ!

— Ты не нашла способа. Вот почему мы здесь. Держите её.