Читаем Вечные времена онлайн бесплатно

Мимо Оглобли пронесся поезд. В просветах между вагонами промелькнули вдали два округлых холма, припорошенных снегом. Оглобля стоял на дороге рядом с волами, согревавшими его своим дыханием. Спохватившись, снова сел на телегу и дернул за вожжи: надо было ехать на виноградник за тремя бочками. С телеги он видел перед собой две воловьи спины, равномерно поднимавшиеся и опускавшиеся в такт широкому спокойному шагу животных, напоминающие округлые возвышенности, покрытые скудной растительностью. Перестук вагонных колес еще отдавался в его сердце, звучал в громыхании телеги, продвигавшейся вперед вслед за облачками пара, вырывающегося из ноздрей волов.

И едучи так, прислонившись к борту телеги и покачиваясь, Оглобля вдруг ощутил в себе перемену. Ему показалось, что еще минуту назад все было по-другому, потому что он ни о чем не думал. Сейчас на него неожиданно налетели мысли, тревожные и быстрые, как молнии, — мысли о срубленных деревьях и сдохших собаках. Много деревьев срубил он в лесу, много бревен привез в село. Много собак было у него, и многие сдохли. Теперь уже нет ни леса, ни собак — от него требуется всего лишь привезти с виноградника три бочки, а потом пойти домой.

— А на кой мне эти собаки? — спросил он вслух, и волы его услышали. — И на кой ляд эти деревья? И вовсе они мне не нужны. Летом купил я четыре кубометра дров по двенадцать левов кубометр, положил в сухой сарай — вот и вся забота. О чем это я затужил?

Но перед его глазами стояли деревья. Стояли на тех лугах, где испокон веку росла только кукуруза, куда река по весне выплескивала мутные воды, чтобы затем снова вернуться в свое русло меж холмов, а крестьяне приходили после ее ухода и выпрямляли кукурузные стебли, копали новые ямки и ловили рыбу в низинах, где еще стояла вода. Сейчас вместо кукурузы на покрытых снегом заливных лугах росли деревья, и, проезжая мимо них на телеге, Оглобля различал их совсем ясно. Он протер глаза: деревья были на месте. Его лес спустился сюда с гор и выстроился по обеим сторонам дороги. Оглобля соскочил с телеги, оставив волов идти без возницы, и принялся ощупывать стволы, покрытые шершавой бугристой корой. С северной стороны пни поросли зеленым пушистым мхом. Нагнувшись, Оглобля погладил мох, вздохнул — и тут вдруг лес исчез, а он вновь сидел в тряской телеге, прислонившись к ее борту. Волы ступали медленно и плавно, телега дребезжала, когда колеса преодолевали замерзшие камни на дороге.

Оглобля не удивился исчезновению леса: он привык к тому, что леса уже давно нет. Он не удивился и при виде собак, которые вдруг побежали за телегой. Он знал, что они появятся, как появлялись не раз в его сновидениях, а ведь всякий сон — это все равно что поездка на телеге куда-то. Они прибегали к нему, лая каждая по-своему, — веселые и злые, с задранными хвостами, с одинаково восторженными и покорными взглядами, устремленными на него, гордые и смелые собаки всевозможных пород — от пастушьих овчарок с острыми ушами и серовато-рыжеватой шерстью, за которыми он ходил высоко в горы, до упрямых малорослых псов со звездочкой на лбу и короткими лапками, серыми от дорожной пыли. Сейчас они неслись стаей за ним. Оглобля снова и снова их пересчитывал, вспоминал связанные с ними случаи и события, их лай, манеру бегать, нрав, а они следовали молча за телегой одинаковой трусцой и с одинаково застывшим взглядом, не вызывая в памяти никаких случаев и событий.

Оглобля не удивился, когда вслед за собаками появились и его односельчане с топорами и мотыгами, корзинками с провизией, но он не стал их спрашивать, куда они направляются, как сделал бы в другой раз, потому что прекрасно понимал, что они идут к нему, за ним и с ним на виноградник, где ему надо погрузить на телегу три бочки, побелевшие от медного купороса.

Потом они тоже исчезли, как до этого исчезли лес и собаки. Оглобля опять не удивился, лишь закашлялся и поднял выше воротник овчинного полушубка. Волы ступали по дороге осторожно, как по льду.

— Ну и пускай уходят, — произнес вслух Оглобля, и волы опять услышали его слова. — Пусть уходят и люди, и собаки, и деревья. Нно-о! Нно-о!

Волы ускорили шаг, но скоро снова пошли медленно и лениво, как и прежде, словно понимая, что он понукал их просто так, по привычке, а не из-за необходимости спешить. Они не знали, куда идут, просто вдыхали холодный воздух, а выдыхали теплый. Дорога шла им под ноги, они подминали ее под себя дыханием и продвижением вперед, не считая шагов, не торопясь, не интересуясь, куда идут и когда вернутся. Но они были уверены, что вернутся, что Оглобля снова отведет их в теплый кооперативный хлев.

— И для чего им эти бочки сдались? — пробормотал Оглобля.

— Не все ли мне равно, для чего, — сам себе ответил он. И добавил: — Что хотят, то пусть и делают! Я их привезу, мое дело привезти, а там…

Он успокоенно затих, равнодушно не замечая ни дребезжанья телеги, ни стука собственного сердца. Теперь он вязал снопы и складывал в крестцы, не считая ни одних, ни других. Крестцы выстроились по обеим сторонам дороги, как до этого деревья, как еще раньше, до них, кукурузные делянки. Уморившись, он разогнул спину и долго пил из большого и тяжелого глиняного кувшина. Вытер губы и не удивился, что уже доехал до виноградника.

Волы сами свернули вверх по дорогу, но скоро на развилке остановились возле зарослей терновника. Повернули назад головы, словно ожидая, что их распрягут. Оглобля узнал это место. Здесь когда-то была нива деда Лазара. Оглобля впервые внимательно посмотрел на волов и решил, что они принадлежали деду Лазару и по навыку остановились именно здесь.

— Да что это я, совсем из ума выжил! — опомнился тут же Оглобля. — Ведь те волы давно уже сдохли.

Он снова огляделся вокруг, не совсем уверенный, что это нива деда Лазара.

— Нет, я не ошибаюсь, — произнес он. — А может, и не она. Рядом с ней росла слива. Нет, орех, он еще высох с одной стороны.

— А сейчас ни ореха, ни сливы! — воскликнул Оглобля. — Зато колючек сколько хочешь!

Волы снова пошли сами, но он все же огрел их прутом по спинам. Теперь они ступали по винограднику, и Оглобля издали увидел три бочки. Соскочил с телеги, но тут же охнул, схватившись за поясницу. С трудом выпрямился, догнал телегу и остановил волов. Они обдали его облаком пара, глядя на него внимательно и спокойно.

— Вы видели людей, собак и деревья? — спросил он у них.

— Ничего вы не видели! — ответил сам себе Оглобля и накинул на них старые мешки.

Огляделся Оглобля и испугался. Вокруг на мерзлой земле серели пятна снега. Колючий кустарник вздымался выше окрестных холмов, за ним расстилался туман, в котором тонуло село. Не было ни поезда, ни людей, ни собак, ни деревьев. Видны были лишь три бочки, и Оглобле пришлось их раскачать, потому что они вмерзли в землю. Затем он дотащил их до телеги, погрузил на нее. А потом сел на телегу и тронулся в обратный путь.

Успокоился Оглобля, потер довольно руки.

Он не был здесь два года. Рядом с его отцом покоился дядя, возле него — тетя, возле тети — другой дядя. Лежали покорные и кроткие в теплой земле, поросшей травой. На ветке акации чистил перышки голубь. К нему прилетела и голубка, и, глядя, как они охорашиваются, Спас вдруг различил и окраску цветков на дереве, и цвет травы. Вдали, в селе, лениво, но упорно лаяла собака. А отец его лежал под вербой, зарытый в земле, и Спас не мог дернуть его за рукав, сбить ему на затылок старую войлочную шапку и сказать:

— Батя!

Он стоял, оглупевший, чувствуя в душе пустоту, перед заросшими травой могилами с одинаковыми деревянными крестами, на которых одним и тем же почерком были написаны имена близких. Тут же была могила и его жены.

— Стояна! — проронил Спас, не слыша себя.

Он произнес ее имя так, как произносил тысячи раз, зовя из хлева или дома, или под каким-нибудь деревом, где она заворачивала взятую с собой еду или завязывала ремешки постолов, чтобы продолжать пахать, косить или окапывать, и в его голосе не было ни гнева, ни боли, ни печали, ни сожаления или сострадания-никаких чувств. Он произнес его так, как если бы сказал, что идет дождь или светит солнце.

Ясно было, что они лежали здесь, раньше него завершив свой путь, может, поэтому ему ужасно захотелось с кем-нибудь поговорить. Увидев сидевшую под черным кипарисом старуху, он направился к ней. Она подняла голову, и из-под надвинутого на лоб платка сверкнули два зеленых глаза.

— Ты кто будешь? — спросила она, прищурив глаза и приставив к ним козырьком костлявую руку, чтоб не мешало солнце.

— Я — Спас, — сказал он.

— Спас? — старуха открыла рот, чтобы лучше слышать свой голос и, услышав его, добавила: — Но ведь ты же там….

— Был там. — Он поддел носком тяжелого ботинка щепку, потом наступил на нее. Щепка затрещала.

— Был, говоришь, — сказала старуха. — А где ты сейчас?

Он с трудом ответил:

— Здесь. Я вернулся.

— Тебя выпустили иль ты сбежал?

— Выпустили. Я отсидел два года.

Она прикрыла глаза, словно подсчитывая годы, потом произнесла:

— Я знаю тебя, ты опять туда попадешь. Когда я тебя приняла и пеленала, ты лягался, как осел.

— Ты меня пеленала? — удивился Спас. Ему не верилось, что его когда-то пеленали.

— Я, я, а то кто ж еще? Помню, что это было в пятницу. Ты родился на Игнатов день.

Спас знал, что родился на Игнатов день и что бабка Неделя была его повитухой, но совсем об этом забыл. Она наблюдала за ним, все так же сидя под черным кипарисом.

— Тебе, должно быть, больше шестидесяти, — проговорила она.

— Шестьдесят один стукнул, — отозвался он.

— Еще молодой. Есть еще порох в пороховницах.

— Есть, — согласился Спас.

— Конечно, есть! Погляди на себя — настоящий богатырь!

— Богатырь, — механически повторил он.

Его жена и отец вдруг заговорили с ним, он их увидел, хотя не был совершенно уверен, что это именно они, а не какие-то другие люди, очень похожие на них. И сейчас их могилы оказались ближе к нему, чем когда он стоял возле них. Сейчас они превратились в живых людей с их глазами и голосами, одеждой и запахами и с другими голосами — голосами предметов и запахами предметов; и глаза людей и животных, их движения слились в одно целое, в золотое гумно, закружившееся перед его глазами, — в бег коней, в искры, летящие из молотилки, в сполохи золотистой мякины, в волны хлебного духа, в вихрь запахов лошадиного пота и нагретого зерна, во взмахи кнутов, сверкающие спирали вил, веялок, сит, в кружение большого решета, в круговерть зачатий и посевов, жатв и сбора фруктов, в перекрестный огонь быстрых взглядов…

— Спас! — позвала бабка Неделя. — А мне девяносто шесть стукнуло. Погляди, какие у меня ноги! Погляди!

Спас наклонился и взглянул на ее черные ноги с лиловыми буграми суставов, с темными вздутиями вен, наполненных кровью.

— Видишь, какие они?

— Вижу.

— Еще хожу, — промолвила бабка Неделя. — Подошвы совсем стерлись, но еще хожу. И зубы стерлись.

Она не предложила ему посмотреть на ее зубы. Сжала рот, затем снова разжала.

— У меня восемь зубов, — сказала она.

Спас в этом не сомневался. Улыбнулся, словно перед ним был ребенок, хвастающийся, что у него выросло восемь зубов. Он тоже опустился на траву, и могилы вдруг показались ему живыми людьми, прилегшими отдохнуть во время жатвы в тенечке, закутавшимися в домотканые шерстяные одеяла, чтоб не простыть.

— А чем ты собираешься теперь заняться? — спросила бабка Неделя.

— Ничем. Я еще не думал об этом.

— А сыновья?

— При чем тут сыновья? Они живут в городе, у них есть жены и дети. У них своя жизнь.

— Ты не поедешь к ним?

— Нет, останусь здесь. Ишак мой жив?

Она засмеялась:

— Жив! Он такой же крепкий, как ты. Дед Иван взял его. Твой ишак возит мешки с зерном на мельницу: нам дают по двести сорок килограммов зерна, вот мы и мелим. Возьмешь его обратно, дед Иван отдаст. Но не будешь брать с нас дорого, слышь?

— Не буду.

— Не буду, не буду — знаю я тебя, опять станешь брать по два лева!

— Не стану!

— Увидим, — сказала бабка Неделя. — Слушай, Спас, ты больше не подавай голос. Сиди себе тихо-мирно, помалкивай, незачем тебе вылезать.

— Незачем, — повторил он.

— Помалкивай, говорю! — вновь посоветовала она.

Спас промолчал. Он уже привык молчать, не выдавать своих чувств и мыслей. Он смотрел на ноги бабки Недели и на руку, которая их потирала. Она была похожа на ноги, и сама бабка была похожа на ноги, но глаза у нее были зеленые и веселые.

— Знаю я тебя! — снова сказала бабка Неделя, потирая черную лодыжку. — С тех пор, как ты был крохой. И жизнь твою знаю, и родителей твоих, и сыновей. Ты лучше молчи, хоть и кровь твоя кипит. Нож еще носишь с собой?

Он сделал движение, словно хотел вытащить из-за пояса нож, но ножа не было.

— Буду носить, — произнес Спас, и глаза у него потемнели. — Как вернусь с кладбища, сразу возьму. Я спрятал его в нише ограды. Очищу от ржавчины и буду носить.

— Станешь носить, а тебя снова туда пошлют.

— Пусть посылают! Я сорок лет носил этот нож, его носил еще мой дед, когда переправлялся через Дунай. Ежели он им мешает, пусть посылают! Я человека им не убивал, только колол поросят и баранов, ты это хорошо знаешь.

— Знаю! — промолвила бабка Неделя. — Никто не может заколоть поросенка или барана лучше, чем ты и твой двоюродный брат Дачо. И все же выброси ты этот нож, а то опять навлечешь на себя беду!

Спас увидел перед собой длинную белую дамбу, мутные воды реки и огромных комаров, беспорядочно вьющихся в темноте с пронзительным звоном. Он махнул рукой, прогоняя комаров и дамбу, но они не исчезли. Под дамбой тянулись ряды могил с одинаковыми крестами и одинаково написанными на них именами. Голуби вспорхнули с ветки, и только тогда дамба пропала. Остались лишь могилы. Тень от черного кипариса переместилась, и солнце освещало юбку бабки Недели.

Спас поднялся.

— Уходишь? — спросила, не шевельнувшись, бабка Неделя.

— Ухожу.

Он подумал о черной войлочной шапке отца: ее нужно обязательно найти. Если ее нет на гвозде под лестницей, он будет искать в хлеву, в амбаре, на пыльных чердаках, где пол покрыт сухими кукурузными зернами и мышиным пометом, — будет искать, пока не найдет. Некуда ей деться, этой шапке, пропитавшейся соленым потом и запахом, знакомым Спасу с самого рождения.

— И молчи, слышь? — сказала бабка Неделя.

— Буду молчать, — отозвался он кратко: ему уже надоело. — Чего мне болтать?

— Возьми ишака и молчи. Дед Иван вернет тебе его, но, гляди, дорого с нас не бери!

— Не буду, — пообещал Спас.

Он двинулся по заросшей травой дорожке к покосившимся деревянным воротам, изъеденным древоточцем. Они были распахнуты настежь. Он вышел и остановился, глядя на село, открывшееся за оврагом. Потом ноги в тяжелых грубых ботинках медленно повели его туда.