Читаем Вальхен онлайн бесплатно

Не могу больше писать. Невозможно. Невозможно даже пытаться понять, потому что от этого мы просто сойдём с ума. И ведь никакой никому от этого пользы, никому никакой… Зачем же?

Давно ничего не писала. Сил нет. Не столько физических, сколько душевных. Да и физических не так много. Мы голодаем, поскольку менять уже почти нечего, главное — накормить Ванюшку, а мы с мамой перебиваемся как получится. С топливом совсем плохо, а зима на редкость холодная. Даже море замёрзло.

Вчера ходила на базар. С моря — ветер ледяной, с неба — дождь со снегом. Промёрзла, промокла, но добыла картошки, хотя, кажется, — подмороженной. Большую часть базара занимает вещевая толкучка. Очень много продавцов и совсем мало покупателей. Продаётся всё — от штопальных ниток и патефонных пластинок до золота и бриллиантов. Я вспомнила свои детские впечатления, потому что на рынке снова появились посиневшие от голода, с отёкшими ногами женщины, каких я, маленькая, так пугалась в 32–33-м годах. Они стоят длинными рядами со своей раскладкой. Эти редко соглашаются продать за деньги, в основном меняют.

Тётя Лида позвала меня в библиотеку — помогать. Когда наши бомбили порт, разрушили крышу библиотеки. Те, кто раньше работал здесь, хотели разобрать по домам хотя бы самые ценные книги, пока здание не рухнуло и не всё ещё попорчено дождём и снегом.

Я пришла позже, чем сотрудники, и вот что увидела. На большинстве стеллажей, стоящих вдоль стен, книги уцелели. Засыпана мусором и залита дождём только центральная часть книгохранилища. Возле стеллажей стоял немец в офицерской форме, который говорил с мужем одной пожилой сотрудницы на почти правильном русском языке. Свободно, практически без акцента, хотя и с некоторыми ошибками. По разговору мы поняли, что этот немец осведомлён обо всём, что издавалось в Советском Союзе на протяжении всех двадцати трёх лет советской власти. Сейчас он выбирал себе книги по искусству, экономике и географии СССР, складывал их в аккуратные стопки, а советскую художественную литературу бросал в груды, рассыпанные по полу.

Как бы между делом он сказал, что до взятия Москвы осталось совсем немного и «тогда наступит мир и покой на свободной от большевиков земле», а остальная территория, мол, — это уже дело техники и времени. То есть мы для него — уже порабощённая страна, но это, однако, не мешает ему интересоваться нашей культурой и знать наш язык. Он, оказывается, закончил один из лучших университетов Германии (забыла какой) ещё до прихода Гитлера к власти. А теперь вот его призвали в армию — переводчиком на Восточный фронт.

Тётя Лида отозвала меня в сторону к самому дальнему стеллажу. Шёпотом объяснила, что книги, которые она покажет, нужно вложить между старыми газетами, пока немец не видит, и связать так, чтобы можно было разглядеть только газеты. Вроде как мы несём старые подшивки на растопку для печки.

Я занялась этим, а тётя Лида сказала немцу, что вот девочка тут старые подшивки просит на растопку. Он старыми газетами не заинтересовался, и я занялась делом. Фокус получился! Мы вынесли в таких связках старинные книги, которые ещё до революции дарили городской библиотеке богатые люди. Почти сто штук! Это были книги XIX и начала XX века и даже «Арифметика» Леонтия Магницкого — издание чуть ли не XVIII века.

Удивительно всё-таки. Вот есть люди, которые на базаре дерутся, или спекулируют наворованными продуктами, или скупают у людей настоящие ценности за буханку хлеба. Есть — как я, кто уже, кажется, ни во что не верит и всего боится. А есть — которые книги спасают. Значит, они верят, что эти уникальные книги понадобятся не фашистам — нам. И невозможно представить, что эти библиотекари (ну, может, и не только они — такие) будут среди тех, кто дерётся или спекулирует на рынке и наживается на войне. Откуда такие силы?

Мыло, которое выдавали немцы для стирки своего белья, было совсем не похоже на привычное советское хозяйственное. Оно великолепно отстирывало все самые сложные пятна, но едко пахло и ужасно разъедало руки. Анна Николаевна, вынужденная стирать всю одежду трёх своих «жильцов», их постельное бельё и ещё горы солдатских полевых штанов, курток и исподнего, которые ей приносили через день, страдала от язвочек и трещин на руках, от боли в опухших суставах, но не позволяла Вале тоже браться за стирку. Единственное, чем могла помочь дочка, — выполаскивать мелкие и отжимать тяжёлые вещи: выкручивать их вдвоём было, конечно, легче. С резким наступлением холодов сушить бельё на улице стало невозможно — оно могло сохнуть несколько суток. И тогда немец-денщик натянул в кухне под потолком верёвки и велел сушить бельё здесь. В маленьком помещении стало ещё более тесно, сыро и душно.