Читаем В стране чудес онлайн бесплатно

Л.РУССЕЛЕ и Л.ЖАКОЛИО

В СТРАНЕ ЧУДЕС

ИЗ ЖИЗНИ И ПРИРОДЫ ИНДИИ

ПЕРЕРАБОТАНО ДЛЯ ДЕТЕЙ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

М. ЛЕОНТЬЕВОЙ

ГЛАВА I

НА БЕРЕГАХ ГАНГА

Утро в Индии. — „Заклинатель" змей. — Крокодил

Занималась заря. На далеком небосклоне показалось неясное зарево, предвещавшее восход ослепительного солнца Индии. Яркие звезды меркли

одна за другой, и только созвездие Южного Креста боролось еще с восходящим светилом.

В чистом, прохладном воздухе царила невозмутимая тишина. Даже в джунглях, где только-что раздавалась перекличка шакалов и завывание гиен,

внезапно воцарилось полное безмолвие. Дикие звери спешили скрыться в свои логовища, и неясные тени их быстро мелькали в кустах.

Глубокая тишина всегда сопровождает в Индии момент быстрого перехода от непроглядной ночи к ясному дню. Здесь нет сумерек и медленного

рассвета, едва лишь первые лучи солнца позолотят легкие облака, как вся природа вдруг оживает, как бы очнувшись от ужасов ночи.

Ничто не нарушало мертвой тишины голой,

обширной равнины. Но вот, на тропинке, извивающейся вдоль правого берега Ганга, показался старик. Он шел, согнувшись под тяжестью двух

больших корзин, которые нес, по индускому обычаю, на концах гибкой бамбуковой жерди.

По временам старик останавливался для отдыха, ставил свою ношу на землю и, выпрямившись, озабоченно посматривал на горизонт.

Первые лучи утренней зари, осветившие смуглую худощавую фигуру путника, наполовину прикрытую лохмотьями, придавали ему странный

фантастический вид. Это был странствующий нищий.

Старик, повидимому, совершил далекий путь и изнемогал от усталости.

Подвигаясь шаг за шагом по высокому берегу Ганга, он вдруг очутился на краю глубокого, наполненного водою оврага, пересекавшего тропу.

Чтобы не делать далекого обхода, путники обычно переходили вброд этот узкий залив, покрытый водорослями.

Наш незнакомец не был, повидимому, склонен к этому. При виде мутных вод залива, у него вырвался крик отчаяния, и он в изнеможении опустил свои корзины на землю.

— Неужели же я никогда не дойду до моей цели! — воскликнул он безнадежно.— С самого заката солнца иду я по бесконечному берегу Ганга,

и новый день наступит раньше, чем я и мои друзья успеем найти себе убежище! На перекрестке дороги в Каунпор я встретил старого

брамина, совершавшего богослужение. Я совсем окоченел от холода и просил его дозволить мне погреться перед жертвенным огнем. Но он пре-

зрительно отказал мне, сказав: „Прочь нечистый!

Твое присутствие осквернит священное пламя".

Изнемогая, я побрел дальше. Завидев, наконец,

издали гостеприимный кров, я „надеялся вскоре отдохнуть, как вдруг этот проклятый овраг преграждает мне путь! Вверять ли мне мое слабое

тело этим темным водам, убежищу страшного крокодила?

Вопрос старика остался без ответа. Желая скорее добраться до видневшегося вдали гостеприимного крова, он поднял свою ношу, опираясь на посох, спустился по откосу в овраг, измерил посохом глубину его и вошел в воду. Ноги его скользили по илистому дну, а длинные стебли ло

тоса замедляли его путь, тем не менее, он вскоре достиг противоположного берега. Но едва успел он вступить на берег, как из воды показалась

отвратительная голова огромного крокодила, и острые зубы чудовища крепко вонзились в ногу старика. Старик с громким криком упал на землю,

корзины его разлетелись в разные стороны, из них торопливо выползло множество змей, которые быстро скрылись в высокой траве.

Несчастный старик, падая, ухватился за крепкий тростник, покрывавший берег. Крокодил, не ожидавший встретить сопротивление, поднял над во-

дой голову, пытаясь увлечь за собою свою жертву.

Борьба продолжалась всего несколько мгновений. Выбившись из сил, старик выпустил из рук тростник, быстро повернулся к чудовищу и, ухва-

тившись за его голову, мгновенно выдавил ему оба глаза.

Животное закричало от боли, выпустило добычу и быстро скрылось в мутной воде.

Несмотря на ужасную рану на ноге, путник поспешно отполз подальше от берега. Но раньше, чем взобраться на откос, отделявший его от

равнины, он принялся искать свои корзины. Он вскоре нашел их и убедился, что они пусты.

— Увы, все ушли! — вскричал он в отчаянии. — Где вы, мои милые спутники, мои дорогие друзья? — продолжал он мягким, ласковым голосом, как бы ожидая ответа от своих любимцев, скрывшихся в густой траве. — Все до единой ушли! Неужели я затем лишь спасся от страшных челюстей кро-

кодила, чтобы разлучиться с дорогими моему сердцу друзьями? Возвратитесь, мои кормилицы!

В ответ на его зов в траве послышался легкий шорох и вслед затем показалась великолепнаячерная кобра (очковая змея), одна из самых ядо-

витых змей. Она тихо подползла к ногам старика, поднялась перед ним и с легким свистом раздула свой капюшон.

При этом знакомом звуке несчастный „заклинатель" змей быстро нагнулся, взял осторожно змею в руки, и вместо того, чтобы положить в корзину, сунул ее за-пазуху, под лохмотья.

Борьба продолжалась всего несколько мгновений

Змея, повидимому, была знакома с этим уютным местом и, довольная, тотчас свернулась клубком у самого его сердца.

Старик снял висевшую у него на боку сопилку и стал извлекать из нее нежные звуки в надеждевернуть своих любимиц. Он нежно звал их, суля

несбыточные награды, — но все было напрасно:

на его зов отзывалось одно лишь эхо. Прождав напрасно некоторое время, старик взял свой посох и корзины и с трудом поднялся на откос.

Это был Мали, укротитель змей. Он возвращался с ярмарки в Голи, где заставлял своих змей танцевать перед богиней Кали. Но верующих

в Индии становится все меньше, и дары их оскудевают, так что Мали возвращался таким же нищим, каким он прибыл на ярмарку.

Тем временем солнце уже взошло на безоблачном небе и осветило необозримую равнину. Старик выбрался на дорогу, но силы скоро изменили

ему, страдая от раны, он в изнеможении опустился на землю, несмотря на то, что оставалось не более версты до красивого здания, принадлежавшего, повидимому, европейцу-плантатору. Но и этот короткий путь был для него слишком велик. Передохнув с минуту, старик поднялся и снова побрел, но сделав несколько шагов, он упал от невыносимой боли и вскоре лишился чувств.

ГЛАВА II

СЕМЕЙСТВО БУРКЬЕН

Европеец-плантатор. — Возвращение Андре. —

Брат и сестра. — Утренняя прогулка. — Нищий

Мали не напрасно расчитывал на отдых под крышей дома, до которого ему так трудно было добраться. Там жил саиб, европеец Буркьен, один из самых богатых землевладельцев края.

Буркьен не был чужестранцем и не походил на тех европейцев, которые селятся в Индии с целью разбогатеть и затем вернуться на родину, эти временные владельцы только разоряют страну и, угнетая население, возбуждают к себе общую ненависть.

Туземцы считали Буркьена скорее индусом,

нежели европейцем, и хотя переделали его французское имя на свой индусский манер, называли не иначе как Бур-хан, т. е. .злой хозяин", — однако, любили его за доброту и щедрость.

Буркьен родился в Индии и пользовался почетом индусов, прежде всего, как внук славного деда своего, Гектора Буркьена, храброго защитника Алигара.

Гектор Буркьен, родом парижанин, принадлежал к числу тех французских искателей приключений, которые в конце прошлого столетия поступали на индусскую службу, чтобы сражаться против англичан.

Женившись на дочери владетельного индусского принца, Гектор Буркьен получил за нею в приданое поместье Гандапур, на берегу Ганга,

между Каунпором и Битуром. После поражения при Ласвари, он поселился в этом поместье с женою и сыном, и основал здесь обширную факто-

рию индиго.

Внук его, Арман Буркьен, посетил Европу. Там он женился в Париже и вскоре вернулся в Индию.

Когда сыну его Андре исполнилось двенадцать лет, он отослал его в Париж для окончания образования. Через два года после отъезда сына, он

лишился матери, а вскоре затем и жены, которая оставила ему прелестную девочку, четырнадцатилетнюю дочь Берту.

Одиночество показалось плантатару до того невыносимым, что он решил вызвать сына домой.

В январе 1857 года юноша прибыл в Калькутту и через месяц, побывав в чудесном Бенаресе,

приехал в Гандапур, — накануне того дня, с которого начинается наш рассказ.

Андре был красивый, стройный юноша пятнадцати лет. Его смуглое лицо с прекрасными голубыми глазами соединяло красоту двух типов —

индусского и французского. Париж поразил его своею лихорадочною жизнью, огромными домами и мощеными улицами. Но замкнутая жизнь лицея так резко отличалась от простора Индии, что он давно стосковался бы по родному крову, если бы не обещал матери прилежно учиться. И действи-

тельно, Андре учился прилежно и мужественно переносил затворническую жизнь. В лицее он оставил по себе самые лучшие воспоминания.

Вызов отца несказанно обрадовал его, и он с радостью вступил на индийскую почву.

Сгорая желанием повидать знакомые, дорогие места, Андре поднялся на другой день на заре и поспешил в конюшню, чтобы оседлать свою лю-

бимую лошадь Жальди. Вдруг он услыхал чьи-то легкие, торопливые шаги и, повернув голову, увидал на пороге конюшни свою сестру.

— Ах, ты хитрец! — воскликнула молодая девушка, грозя ему пальцем. — Едва успел приехать,

как уже снова собрался бежать, забыв совсем о своем товарище детства!

— Нет, не забыл, — отвечал Андре, целуя Берту, — но я всю ночь не мог сомкнуть глаз от нетерпения повидать знакомые места и хотел поско-

рее прокатиться, чтобы вернуться к твоему выходу.

— Пустые отговорки! Изволь, в наказание, сейчас же оседлать мою Нилу и ехать со мною!

— Подчиняюсь безропотно этому наказанию!— засмеялся Андре, и поспешил оседлать лошадей.

Несколько минут спустя молодые люди мчались по обширной равнине. Первые лучи солнца уже золотили вершины стройных пальм, не успев

еще коснуться роскошной растительности полей, окутанных синеватым туманом. Перед глазами наших героев расстилалась необозримая равнина

с прекрасными, обработанными полями, на которых колосья ячменя поднимались выше голов лошадей, затем следовали обширные поля индиго

с золотистыми цветами, гряды с многоцветным маком, волнующиеся нивы и поля с сахарным тростником, далее виднелись зеленеющие леса,

в которых в изобилии встречались фиговые, грушовые и апельсиновые деревья, обремененные зрелыми плодами. Насколько мог видеть глаз,

благодатная почва повсюду в изобилии снабжала

владельца самыми разнообразными дарами при-

роды.

Андре был в восхищении от окружавшей его природы, чем не мало удивлял свою сестру.

— Тебе, сестрица,— воскликнул он, — все это кажется весьма естественным, потому что ты не бывала в других странах и привыкла видеть эту

благодать!

— Мне кажется, Европа не менее прекрасна,— заметила девушка с легким вздохом сожаления.

— Конечно, дорогая сестра, но если бы почва Индии обрабатывалась так же прилежно, как в

Европе, она могла бы прокормить миллиард людей, вместо населяющих ее двухсот миллионов. Здесь все поражает величием и грандиозными разме-

рами!

Альпы ничто в сравнении с нашими Гималаями. Чтобы образовать такую реку, как наш могучий Ганг, пришлось бы слить в одну множество европейских рек. У нас солнце круглый год согревает почву, между тем, как там целыми месяцами лучи его слабо пробиваются сквозь свинцовые тучи. Там с наступлением зимы вся природа погружается в долгий сон. Тогда солнце лишь изредка показывается на далеком небосклоне, деревья теряют свою листву, с полей исчезают цветы и плоды, и почва покрывается

белым снежным покровом, реки застывают, течение их как будто останавливается под толстою ледяною корою, и жители укрываются в домах

или выходят, укутавшись в теплые одежды, из опасения простудиться и захворать.

— Брррр! Меня от одних слов твоих бросает в озноб! — воскликнула Берта.

— Тем не менее европейцы совсем не считают себя несчастными. Благодаря трудолюбию и изобретательности, они легко переносят суровый

климат. В то время, как индус довольствуется ничтожной тряпкой, прикрывающей его пояс и голову, утоляет голод несколькими плодами и

ищет себе защиты от непогоды под лиственным кровом, —европейцы должны иметь теплую одежду, питательную пищу и прочный кров, под которым они проводят большую часть своей жизни.

В Европе нельзя быть праздным , "-там идет беспрерывная борьба за существование. Но довольно, я философствую точно профессор, вместо того,

чтобы восхищаться окружающей нас красотою.

Солнце жгло невыносимо, и Берта напомнила брату, что пора вернуться домой, так как отец наверно ожидает их с нетерпением.

— Я хочу поклониться Гангу — нашему кормильцу и отцу, как называют его индусы. Вперед, сестрица! Мы скоро домчимся до берега.

Молодые люди галопом поскакали вперед и вскоре увидали залитые солнцем прекрасные, голубые воды реки. Вдруг Жальди, лошадь Андре,

так неожиданно бросилась в сторону, что едва не сбросила седока. Укрепившись в седле, Андре стал успокаивать своего коня. В то же время он

заметил, что сестра его изменилась в лице и

быстро осадила лошадь.

— Что с тобою, сестрица?— крикнул он ей. — Неужели ты сделалась трусихой? Жальди, как видно, не узнает меня, но я докажу ему, что меня

не так-то легко сбросить с седла.

— Взгляни сюда!— вскричала девушка в ужасе, указывая на лежавшего на дороге путника.

Андре быстро спешился и, бросив сестре поводья, подошел к старику Мали. С трудом оттащил он его к откосу дороги. Он убедился, что нищий жив, хотя одежда его была вся в крови, а на ноге зияла большая рана.

Оставив раненого под надзором сестры, успевшей тем временем успокоиться и сойти с лошади, — Андре побежал к реке, намочил платок и, вернувшись, обвязал им голову бедного путника. Из груди старика вырвался глубокий

вздох, он вскоре очнулся и с изумлением взглянул на молодых людей.

— Ах, саибы! — пробормотал он едва слышно.

— Да, старик, мы саибы,—ответил Андре, — но будь покоен, мы не обидим тебя. Скажи, что с тобой случилось?

— При переходе через овраг на меня напал крокодил,— ответил Мали, — я так ослабел, что не могу идти дальше.

— Как ужасно! — вскричала Берта. — Мы возьмем тебя с собою, я уверена, что отец наш приютит тебя.

— Вы слишком добры,— ответил Мали слабым голосом, — но я не в силах дотащиться до вашего дома. Оставьте меня здесь и пришлите мне не-

много пищи. Я отдохну тут с денек, а потом,

надеюсь, как-нибудь дотащусь до моей хижины.

— Нет, это невозможно, друг мой, — заметил Андре.—Солнце еще больше растравит твою рану.

Садись на мою лошадь, и мы скоро доберемся до дому.

— Сесть на вашу лошадь! — удивился Мали. — Разве вы не видите, что я нищий, презренный нат!