Читаем В старом Китае онлайн бесплатно

Полвека назад молодой энтузиаст своей науки, синологии, Василий Михайлович Алексеев (впоследствии избранный академиком и ставший блестящим руководителем школы китаистов) совершил совместно с известным французским ученым-синологом Эдуардом Шаванном[1] научную экспедицию по Северо-Восточному Китаю. Э. Шаванн ставил перед собой преимущественно археологические задачи, а В. М. Алексеев занимался собиранием фольклорного материала и особое внимание уделял коллекционированию народных (лубочных) картин, о которых решил тогда писать магистерскую диссертацию. Эти интереснейшие произведения народного искусства пользуются в Китае большой популярностью.

Китай предстал в 1907 г. перед глазами молодого китаиста нищей полуколониальной страной. Ее население жестоко эксплуатировалось и находилось во власти вековых суеверий. То был богдыханский Китай, изнывавший под гнетом иноземной Маньчжурской династии и империализма.

Дневники В. М. Алексеева интересны прежде всего тем, что они дают яркую картину порядков, существовавших в тогдашнем Китае.

Перед читателем проходят фигуры малокультурных, разложившихся чиновников, европейских миссионеров, стремившихся подчинить своему идеологическому влиянию огромную страну, чтобы облегчить империалистам возможность бесконтрольного политического хозяйничанья в ней. Образы, с которыми знакомят нас дневники В. М. Алексеева, зарисованы с исключительной яркостью. Василий Михайлович был замечательно тонким наблюдателем. Старый Китай встает перед нами на страницах дневников как живой.

Не менее ценны дневники В. М. Алексеева и тем, что они показывают нам покойного академика не только как выдающегося ученого, но и как человека с большим сердцем подлинного гуманиста в лучшем смысле этого слова. Как резко отличается В. М. Алексеев от рядовых представителей западноевропейской науки своим отношением к китайскому народу! В. М. Алексеев не перестает восхищаться даровитостью китайцев, их приветливостью, их готовностью ответить добром на любое проявление благожелательства европейцев. Василий Михайлович охотно и дружески беседует и с простыми людьми, и с сюньфу и чжисянями, представителями верхушки чиновной иерархии.

Его глубоко волнуют несправедливость и притеснения, чинимые по отношению к простым людям. Лодочники, возчики, встречные крестьяне — со всеми ими В. М. Алексеев немедля устанавливает добрые отношения и находит общий язык. Все это показывает, что уже в молодости В. М. Алексееву было присуще то свойство, которое пленяло нас, его друзей, в годы, когда он достиг полной духовной зрелости, — сочетание яркого и тонкой интеллекта с большим отзывчивым сердцем.

Дневники В. М. Алексеева широко знакомят читателя с китайской культурой. О ней автор пишет не с позиций стороннего наблюдателя, а с позиций человека, которому эта культура была внутренне близка и глубоко понятна. В. М. Алексеев был исключительным знатоком китайского языка, письменных памятников, китайской культуры, истории китайского народа, его быта. Много страниц в дневниках посвящено характеристике театра, музыки, литературы, философских течений (конфуцианство, даосизм), религиозных культов и верований.

Дневники помогут с большей полнотой оценить трудности и итоги огромного пути, пройденного талантливым китайским народом от тяжелого прошлого начала XX в. к великим завоеваниям социалистической революции.

Дневники В. М. Алексеева читаются с тем большим интересом, что их автор был замечательным мастером слова. С большим искусством и экспрессией он описывает и буддийский храм со всеми собранными в нем изображениями богов, и народную процессию, возносящую моления к небу о дожде, и парадный обед, и мытарства, связанные с «путешествием на тачке», и свадебный обряд.

К описанию всех этих событий В. М. Алексеев подходит во всеоружии знания традиций и церемониала китайской жизни.

Издание дневников полностью, т. е. со всеми комментариями к текстам, было давнишним желанием Василия Михайловича. В одном из своих публичных выступлений (в Географическом обществе в 1940 г.) он оценивал этот материал следующим образом: «Этот дневник был бы в своем роде единственным памятником старого Китая на рубеже нового, он также был бы единственным дневником первого русского путешественника, ехавшего в Китай и путешествовавшего по нему организованно, с должной подготовкой, с достаточным знанием языка и с глубоким уважением перед великою китайскою культурой четырех тысячелетий».

Однако Василий Михайлович успел подготовить к печати лишь часть материала своих путешествий, составившую первые две главы настоящей книги. Остальные главы подготовлены к печати вдовой и дочерью автора Н. М. Алексеевой и М. В. Баньковской, в распоряжении которых были четыре источника.

Во-первых, это путевой дневник, содержащий, кроме путевых впечатлений на русском языке, отдельные китайские записи. Во-вторых, дневник на китайском языке, в который Василий Михайлович заносил материалы, представлявшие эпиграфический интерес. Теперь эти записи переведены на русский язык и часть из них включена в текст русских дневников. Третьим источником был личный дневник В. М. Алексеева того же времени и четвертым — архив В. М. Алексеева, в котором хранится ряд ценных документов, связанных с путешествием 1907 г., в частности почти все иллюстрации, включенные в эту книгу.

Дневники В. М. Алексеева довольно долго ждали опубликования; тем не менее они нисколько не устарели. Как старинное хорошее вино, они пленяют своим ароматом. Они принадлежат к числу человеческих документов, которые дают нам возможность лучше и глубже понять историю нашей науки в лице ее наиболее достойных представителей.

Академик В. В. Струве, В. М. Штейн

Апрель 1907 г., Пекин. Невзрачный, но крепкий осел выносит меня из Пекина, и вот, свернув с шоссе, трясусь по проселочной дороге, которая не лучше и не хуже наших русских. Кругом поля, на которых растут пшеница, рис, лотос. Полуголые, загорелые до черноты поселяне, по колено в липкой грязи, заботливо месят ее руками, словно тесто. Не легко дается Китаю его насущная пища «старый рис» (лао ми)! Порой взбежит холмик. Он обязательно использован. То высится на нем беседка, надпись на которой замысловато намекает на что-нибудь вроде того, как сладко, мол, поэтически отдохнуть в свободных струях горного ветерка, то воткнулась холму в бок небольшая пагода-могила буддийского монаха, а не то и весь монастырь, дремлющий в роще сосен и кипарисов, как-то лениво и отлого ползет вверх из плоской равнины. На больших холмах летние резиденции князей и богатых людей. Один из таких холмов занят, например, любимым летним дворцом ныне властвующей матроны, так называемой матери богдыхана, императрицы Западного Дворца.

Дорога юлит меж многочисленных кладбищ, четырехугольных пространств, обсаженных обязательно сосной или кипарисом, деревьями, символизирующими бессмертие. Внутри этой живой ограды видны небольшие насыпи могилы. Каждое такое кладбище принадлежит отдельному роду, начинающемуся обыкновенно от первого, прочно осевшего в данной местности предка. Какая огромная поверхность отнимается у голодного Китая темным суеверием богачей и насильников! Какой ужас охватывает, когда, зная Китай, ясно представляешь себе, как осложняет жизненные условия эта дикость человеческого вымысла. Живой Китай заглушается Китаем мертвым.

Проезжаю мимо китайских деревушек, в которых рядами стоят глиняные фанзы. Каждая такая фанза принадлежит одному члену рода с семьей. Дяди с племянниками, братья, не говоря уже об отцах и детях, живут вместе до последней возможности. У ворот дворов играют китайские ребята, славные голопузики с бритыми головами, на которых, словно оазисы в степи, оставлены пучки волос, перевязанных красной ниткой. Красный цвет в Китае имеет благовещее значение и назначение. Его боится нечисть: бесы, оборотни, крайне опасные для человека, особенно в его ребяческую пору.

Солнце близится уже к полудню, когда по невозможной дороге на измученном осле поднимаюсь мимо последних фанз на холм и оттуда через ряд ворот ползу в монастырь Лазоревых облаков.

Слезаю среди большого двора и отдаю свои уши в жертву ужасному лаю псов. Иду направо. Вхожу во двор. Оглядываюсь. Из мраморной пасти чудовища красиво бежит чистая, вкусная вода. Направо и налево по углам колокольная и барабанная. Это двухъярусные строения в китайском духе, т. е. с выгнутыми вверх концами черепичных крыш и с рельефным орнаментом между крышей и стеной. В барабанной покоится на изображении лежащего слона огромный барабан. (Слон, подобно многим другим религиозным символам, вошел в китайское искусство вместе с буддизмом, т. е. в первые века н. э.)[2]. На барабан наклеена полоска желтой бумаги с заботливо выведенными знаками: «Намо, громозвучный царь пуса». Намо — это транскрипция санскритского слова, которое значит «призываю тебя». Пуса — это китайская переделка китайской же транскрипции санскритского слова бодисатва. Им называют людей, которые должны стать буддой. В китайском буддизме, т. е. в индийской религии, попавшей на китайскую почву, мы напрасно будем искать глубокой последовательности в языке, символе, образе. Бодисатва, архат[3], будда во всех их видах слились в нечто неразличаемое. И, например, пуса для китайца, если и не будда, так что-нибудь в этом роде. В общем же это дух. Духи все одинаковы, и поэтому мудрствовать на эту тему излишне.

Поднимаюсь на террасу и вхожу в высокую фанзу, разделенную на две части. В каждой из них стоит по одной гигантской статуе вояки со свирепейшим выражением лица, словно искаженного ужасной судорогой. Оба одеты в фантастические латы, сложный и пестрый рисунок которых составляет чешуя дракона и головы тигров на груди; хвосты тигров болтаются у ступней голых ног. Вокруг головы статуи сильным условным рисунком даны развивающиеся ленты, столь характерные для китайского изображения святых. У обоих большими вдавленными кругами обрисованы мускулы тела, оба грозно наклонены вперед.

Назначение этих вояк состоит в обороне храма от вторжения дьяволов. Видимое же их влияние заключается в том, что ребята и теремная публика пугаются их хуже нечисти. На простонародном языке они так и называются пугалами, или хэнха[4]. Вхожу еще в один двор. Направо и налево помещения для бритолобой братии хэшанов (монахов). Прямо передо мной храм[5] с надписью: храм Мудрого (т. е. Будды). В нем три статуи Будды, сидящего в позе созерцания, требуемой индийским стилем: ноги перекрещены и вывернуты подошвами вверх. Подножием статуям служит лотос, священный для всей буддийской Азии цветок.

Входят хэшаны, и начинается речитатив цзинов, т. е. буддийских книг, переведенных с санскритского языка на китайский. Это — монотонное пение в нос, с оттяжкой на низкие ноты. Никакого следа членораздельной речи. Речитативу аккомпанирует битье в цимбалы и медные чашки. Настоятель хэшанов в желтом халате падает ниц перед огнем, горящим на некотором расстоянии от храма в железной чаше, и возливает на плиты двора вино. Затем удаляется в храм. Пение продолжается заунывное, тревожащее.

Поднимаюсь по мраморным ступеням еще выше. Громадный храм квадратной формы с большими входами-павильонами. В центре крыши — возвышение также квадратной формы, соответствующее нашему куполу. В храме мрачно. Бумага, которой заклеен затейливый переплет стен, плохо пропускает свет. Это храм Пятисот архатов, т. е. преемственных во всех поколениях учеников Будды. Пятьсот больших золоченого дерева статуй изображают людей смеющихся, серьезно размышляющих, грозных, двухголовых, трехглазых и т. п., а вокруг них различные предметы, животные, ребята. Один беседует с оленем, другой — с драконом, тигром, аистом и т. д. Один наливает из чайника вино, другой ест из чашки — одним словом, любопытное разнообразие сюжетов. Всему, конечно, найдется объяснение в апокрифических биографиях этих пятисот угодников Будды.

На перекрестках рядов, образуемых этими фигурами, во всем пышном убранстве наряда стоят вооруженные индийские девы. Выполнение сложного рисунка наряда, по-видимому, было главной темой скульптора. Надо заметить, что вообще по тонкости работы китайскому художнику вряд ли найти равного. Выточить каждую малейшую подробность, в особенности что касается военного фантастического убранства вояк, — это ею специальность. При этом он вытачивает многое на свой лад, следуя собственной фантазии, развитой на народном предании, и тут-то и происходит уклонение от чужеземной традиции.

Иду в соседний храм, храм Будды великого, могущественного. Божество сидит на лотосе и других священных цветах. Вокруг него — столпотворение всех божеств, принадлежащих к самым разнообразным мифологиям и поверьям и окитаизированных в большей части рукой скульптора. Над божеством вверху нечто вроде плоского купола. Центр композиции занимает завившийся в компактную круглую чешуйчатую массу дракон; фоном ему служат условные выкрутасы запятых, символизирующих волны. Бока купола покрыты выпуклым геометрическим орнаментом, задуманным с большим вкусом и в тонкой симметрии. Все это сделано из золоченого дерева и производит отличное впечатление, как вещь настоящего мастера.

Боковые части зала заняты скульптурным изображением 18 архатов, т. е. наиболее близких сердцу Будды учеников. Изображены они с многими атрибутами, как бы иллюстрирующими их биографию. Над ними нависают разноформенные глыбы, изображающие утесы в облаках. На этих утесах видим всевозможных типов и назначений духов, фей, драконов, небесное воинство и т. д. Вся прихоть буддийской фантазии налицо. От множества образов, пестроты красок, сплетения прихотливых форм целого с наивными фокусами подробностей разбаливается голова. Для того чтобы уяснить себе в точности, что здесь изображено, надо хорошо знать всю огромную массу чудесных описаний и рассказов, навеянных буддизмом китайской литературе. Когда все это лепилось или вырезывалось, сюжеты брались из китаизированного индийского импорта, лишь бы имелся налицо чудесный элемент и иностранный звук собственного имени. Все это нагромождалось, переплеталось... Одна подробность осложняла другую. Где не хватало точных указаний, дополняли из своей собственной китайской фантазии, не менее своеобразной, чем индийская, — и вот перед нами нечто, в принципе тождественное христианским украшениям католических и православных церквей, но еще более замысловатое и трудное для аналитического понимания.