Читаем Аборигены, кенгуру и лайнеры онлайн бесплатно

Тридцать лет назад Австралия, вероятно, значила для большинства советских людей не более чем континент, остающийся в стороне от эволюции, где еще живут такие исчезнувшие животные, как ехидна или утконос — яйцекладущие млекопитающие. Советскому читателю могло быть известно, что первоначальные обитатели пятого континента, до тех пор пока их не начали истреблять белые колонисты, еще жили так же, как паши предки в эпоху древнего каменного века, — занимаясь охотой и собирательством.

Но теперь положение изменилось, и советский народ серьезно интересуется Австралией. Волны Тихого океана омывают восточные берега Советского Союза и Австралии, и за последние десятилетия благодаря новейшим средствам транспорта и связи они стали почти соседями. Хотя австралийское правительство поддерживает грязную войну США во Вьетнаме и посылает туда свои войска, простые люди Австралии, так же как и советские люди, стремятся к установлению прочного мира в бассейне Тихого океана.

Интересно, что австралийцы и русские работают бок о бок в Антарктиде: ученые обеих стран проводят кропотливые, напряженные и опасные исследования, раскрывая тайны покрытого льдом континента.

После Октябрьской революции в Советском Союзе стала осуществляться ленинская политика по национальному вопросу — по отношению к многочисленным национальным группам и меньшинствам, которые прежде страдали под ярмом царизма. Ленин рано оценил и политическое значение освободительной борьбы колониальных пародов — многие резолюции и декларации Коминтерна связаны с этим вопросом.

После разгрома фашизма в 1945 году — главным образом в результате мощных ударов Красной Армии — борьба колониальных народов вступила в новый этап: ее главной целью стало достижение политической независимости. Эта борьба развивалась так стремительно, что 1960 год можно назвать «годом Африки»: обширные территории этого континента смогли тогда разорвать колониальные оковы. То, что было характерно для Африки, происходило и в других бывших колониях и полуколониях — в Азии, Латинской Америке и других районах мира. Все пришло в движение. Антиколониальные выступления как часть всеобщей борьбы против империализма всегда имели и имеют громадное политическое значение для всех народов, в том числе и для народов Советского Союза. Такие выступления стали образцом для австралийских аборигенов в их борьбе против особой формы колониальной эксплуатации, которой они подвергаются. Это, несомненно, представляет интерес для советских читателей.

Освободительное движение австралийских аборигенов имеет характерные особенности: во-первых, масштаб борьбы (выступления отдельных племен выросли до общеавстралийских); во-вторых, сближение с рабочим движением.

Сравнительно недавно, уже после того, как рукопись книги была закончена, в Австралии произошли два очень важных события.

Между 1966 и 1968 гг. аборигены племени гуринджи, работавшие на скотоводческой станции Вейв-Хилл, которая принадлежит заокеанской мясной монополии «Вестейс», объявили забастовку, требуя такой же оплаты и условий труда, как у белых рабочих. Эти выступления аборигенов получили немедленную моральную поддержку со стороны белых рабочих. Кроме того, основные вклады в фонд забастовки были сделаны профсоюзными организациями, разбросанными по всей Австралии. Новой характерной чертой этой забастовки явилось то, что она была связана с требованием аборигенов возвратить 500 квадратных миль их исконной земли, захваченной компанией «Вестейс». Эта территория могла бы быть использована аборигенами для создания их собственной скотоводческой станции.

Вторым событием явился состоявшийся 27 мая 1967 года общеавстралийский референдум по вопросу о положении аборигенов. Избиратели должны были решить, исключать или не исключать из федеральной конституции два параграфа, дискриминирующие аборигенов. Уже то, что реакционное федеральное правительство было вынуждено поставить этот вопрос на обсуждение, само по себе явилось большим достижением, а рекордный результат — 92 % избирателей высказались за исключение дискриминирующих законов из конституции — показал, с какой симпатией австралийский народ относится к аборигенам.

Наиболее сознательные и активные аборигены поняли — и теперь, через два с половиной года, это подтвердилось, — что исключение десятка слов из федеральной конституции, конечно, не устраняет необходимости борьбы аборигенов, если они хотят иметь равные права с белыми австралийцами и развивать собственную культуру (насколько это вообще возможно при капитализме). Можно ожидать, что в будущем их борьба достигнет более высокого уровня и их связи с рабочим движением станут еще теснее.

Вероятно, советскому читателю интересно, что послесловие автора, датированное 1965 годом, может быть дополнено, так как автор снова был в Австралии в 1968 году. Тогда же Австралийский институт изучения аборигенов в Канберре предложил продолжить исследования на острове Грут-Айленд в заливе Карпентария. Однако федеральное правительство не разрешило автору посетить эту резервацию аборигенов. В парламенте был сделан запрос, и в течение четырех месяцев велась кампания среди самих аборигенов, австралийской интеллигенции и рабочего класса. Автор получил безоговорочную поддержку со стороны всех слоев австралийского общества, что поставило правительство в затруднительное положение. Еще окончательно неизвестно, разрешат ли автору посетить резервацию аборигенов, чтобы продолжить исследовательскую работу.

Март 1962 года. Сидней, аэродром Кингсфорд-Смит. Около девяти часов утра. Проверяют документы вновь прибывших. Чиновник паспортного бюро просматривает мой английский паспорт. Перелистывает его от корки до корки, потом начинает изучать более внимательно. Наконец он нашел, что искал. Торжествующе восклицает:

— Вы были в России?! — Это полувопрос, полуутверждение.

— Да, дважды.

Уж не ожидал ли он, что я буду отрицать? Чиновник делает какую-то пометку на листе бумаги и возвращает мне паспорт. Конечно, чиновников паспортного бюро, как и всех прочих, повышают по службе в соответствии с их заслугами, и то, что он выявил одного из побывавших за «железным занавесом», возможно, поможет этому человеку поскорее продвинуться.

При проверке багажа молодой таможенник окидывает взглядом мои вещи: чемодан, рюкзак, портфель, пишущая машинка.

— А ну-ка, давайте посмотрим! — и он берется за портфель.

Портфель битком набит бумагами, книгами, туалетными принадлежностями. Таможенник вытаскивает одну из книг и перелистывает страницу за страницей. Он внимательно рассматривает иллюстрации в конце книги.

— Что это такое?

Я не знаю, на что он смотрит, и отвечаю неопределенно:

— Книга. — И добавляю: — Работа, которую я представлял на конкурс для получения доцентуры. Опубликовала в Берлине.

— Вы не имеете права ввозить в Австралию порнографическую литературу?

Я ошарашен.

— Порнографическую литературу!.. Что вы хотите этим сказать?

Теперь я вижу, что он рассматривает фотографию, на которой изображено несколько аборигенов, закутанных в грязное тряпье. Антиморально — это, пожалуй, верно, хотя и в другом смысле. Мне вспоминается случай с Пикассо. Когда нацисты, указав на «Гернику», падали ему вопрос: «Это вы сделали?» — он ответил: «Нет, вы!»

Но я только возражаю:

— Это научная книга о нравах и обычаях группы аборигенов в Северной Австралии.

Чиновник отдает мне книгу, но оставляет за собой последнее слово, предупреждая:

— Мы не потерпим безнравственных книг в Австралии!

Я задаюсь вопросом, неужели я похож на человека, способного подвергнуть опасности общественную мораль, а мой научный статистический анализ социальной структуры обитателей Грут-Айленда может совратить австралийский народ с пути добродетели. Насколько я знаю австралийцев, наверняка нет!

Итак, я преодолел последний барьер и снова находился в Австралии — солнечной, счастливой стране. Правда, солнца как раз не было, моросил дождь. В этот душный день позднего лета я чувствовал себя дома. У слова «дом» много значений. Где, собственно, мой дом? В Кляйнмахнове возле Берлина, где я живу с 1956 года и где теперь проживают также моя жена и четверо моих детей? Да, там мой дом. Но по рождению я англичанин, лондонец. Я приезжал в Лондон в 1958 году, после более чем двадцатилетнего отсутствия, и обнаружил, что в моем родном городе я стал чужим. И все же Англия тоже была моей родиной.

Я поселился в Австралии, когда мне был двадцать один год, и прожил в ней девятнадцать лет. Я сроднился со страной, которую избрал добровольно, и проклинал чиновников паспортного бюро и таможенников, потому что они не принадлежали к моей Австралии. Да, я снова был в Австралии, после шести лет отсутствия я вернулся домой.

На автобусе авиакомпании я доехал до его конечной станции в городе и очутился перед весьма внушительным новым небоскребом, одним из тех, что появились в Сиднее за время моего отсутствия. Я сдал на храпение багаж и вышел на улицу. В Австралии у меня всюду были друзья и знакомые, и кое-кому из них я в последние два-три года писал, что хотел бы как-нибудь вернуться и снова приняться за свои этнографические изыскания на месте, среди австралийских туземцев, — проверить гипотезу раннего развития человечества. Но у меня были основания не называть точной даты своего приезда. Несколько лет назад меня, как коммуниста, преследовали в Австралии, и я знал, что мои письма из Германской Демократической Республики австралийская служба безопасности непременно вскрывает. Хотя мне, как британскому подданному, нельзя было запретить въезд в страну, могли попытаться устроить провокацию. Возможно, австралийская служба безопасности все равно знала о моем прибытии — эту информацию опа могла получить от британской компании воздушных сообщений, самолет которой доставил меня из Джакарты в Сидней. Однако, поскольку следует давать противнику как можно меньше сведений о себе, я не писал друзьям, когда именно я приеду.

Итак, я оказался теперь в Сиднее с пятьюдесятью фунтами стерлингов в кармане, точнее, с сорока девятью фунтами десятью шиллингами (десять шиллингов мне пришлось уплатить за поездку в автобусе). С этаким-то «богатством» я собирался организовать экспедицию в Центральную Австралию, жить там несколько месяцев и проводить свои исследования. Пятьдесят фунтов наличных денег я был обязан согласно иммиграционному закону ввезти с собой в страну — это должно служить гарантией, что я не стану бременем для государства.

Но когда я стоял на горячем полуденном асфальте Сиднея, я был полон уверенности, хотя никто и не знал о моем прибытии, что мне помогут и я смогу провести намеченную работу. Прежде всего следовало связаться с друзьями и найти себе пристанище, потому что я не хотел тратить деньги на номер в гостинице. И вот я зашагал из респектабельного делового квартала по направлению к гавани. Перед тем как покинуть Австралию, я проработал год докером, повозился со стальным крюком — единственным орудием производства портового грузчика. И так как я знал о солидарности девяти тысяч портовых грузчиков Сиднея, я не сомневался, что они примут меня по-дружески.

В доме № 60 по Суссекс-стрит, местопребывании профсоюза докеров Сиднейской секции, я спросил у молодой девушки в окошке:

— В бюро ли сейчас Стэн Моран или Янг Голландец?

Она оглядела меня с недоверием: я был в костюме с галстуком, а она больше привыкла к докерам в майке и шортах. Но для полицейского в штатском я был слишком стар, кроме того, они всегда ходят по двое. Когда девушка поднялась, чтобы заглянуть в бюро, я крикнул ей вслед:

— Скажите им, пожалуйста, что пришел Фред Роуз из Восточной Германии!

Она сразу же повернулась:

— Да, Стэн здесь, входите!

Стэна я видел в последний раз в Стокгольме в 1956 году, когда мы как делегаты профсоюза докеров принимали участие в заседании Всемирного Совета Мира. Стэн с ранних лет участвовал в борьбе и был уже год кассиром Сиднейской секции. Он не знал большего счастья, чем выступать перед рабочими. Кто он был по профессии, неизвестно, по рассказывали, что профсоюз трубопрокладчиков и профсоюз электриков зачислили его своим почетным членом за то, что в голодные тридцатые годы он помог рабочим получать газ и электричество, несмотря на то что они были отключены. Особенно хорошо мне запомнилось его выступление перед демонстрантами со ступеней здания бюро судоходства на Георг-стрит, одной из наиболее оживленных улиц Сиднея.

Это было в 1955 году. Кораблей приходило и уходило мало, и многие докеры были без работы. Фирмы, нанимавшие докеров, получили указания выжать из них как можно больше. Эти фирмы были дочерними предприятиями крупных британских концернов, объединяющих судоходные компании. Парадоксально, но факт, что Австралия — островное государство — не имеет собственного морского флота и ее внешняя торговля находится под контролем лондонских магнатов.

Докеры, которые всегда очень быстро реагируют на новые методы эксплуатации, были возмущены многочисленными придирками и провокациями администрации. Профсоюз организовал демонстрацию, чтобы добиться принятия требований, предъявляемых докерами. Несколько сотен докеров во главе со Стэном Мораном направились в бюро судоходства. Они не скрывали своего намерения призвать к ответу управляющего сиднейским отделением. Сотни полицейских в форме и гражданской одежде были готовы выступить против докеров. Но они взяли бюро штурмом, и через несколько минут на окнах, выходящих на Георг-стрит, появились лозунги, требующие работы для докеров. Как и следовало ожидать, управляющий отделением выбрал как раз это время для своего ленча, и тогда портовые рабочие устроили импровизированное собрание.