Читаем В старом доме онлайн бесплатно

Всё было тихо.

Тихо сиял на зимнем небе яркий месяц; тихо горели крупные звёзды.

— Постой… Пусти меня, милый… Пусти! Кто-то идёт…

— Не бойся, моя радость! Это обледеневшая веточка упала на землю… Это хрустнул снег под нашими ногами… Не бойся!

— Мне кажется, я слышу шаги! Кто-то идёт…

— Мы одни, совсем одни! Никого нет…

Никого не было. Только заяц пробирался по белоснежной поляне, бросая чёрную тень на сверкающий снег. Только волчьи глаза мелькали красными искрами далеко-далеко за рекой, скованной морозом.

Высокие деревья окутались кружевом инея; поля оделись снеговой пеленой, и всё сверкало и искрилось от лунного света. Ледяная бахрома звенела от дыхания морозного воздуха; снег хрустел под ленивыми шагами влюблённых.

Они шли, прижавшись друг к другу. Он крепко обвил её стан могучей рукою. Маленькая и воздушная, она прильнула к нему, высокому и сильному.

Над их головами сплетались хрустальные ветви, образуя сияющий белый свод. Под их ногами расстилалась серебряной скатертью широкая дорога, спускавшаяся к реке. А за рекой белела необозримая степь, поросшая кустарником, окутанная снежной пеленой.

Они идут, попирая звёзды на земле, любуясь звёздами над головой, любуясь друг другом.

Он наклоняется к ней.

— Ты не озябла? Тебе не холодно?

— О, нет, нет, мне не холодно!

— Но ты вся дрожишь… Я боюсь, что тебе холодно. Мороз так силен. Скажи правду — холодно? Тогда мы вернёмся.

— Нет, нет — право не холодно! Но мне страшно: каждую минуту нас могут хватиться… Посмотри, как мы далеко ушли: дома уже не видать за деревьями… Как хороши эти деревья! Что за ночь!

Они остановились; они забыли всё.

Нежным, серебряным звуком звенел над ними белоснежный свод, уходя фантастической аркой в глубь морозного неба. Таинственно улыбалась святочная ночь. Она окружила влюблённых блеском и молчанием; она сияла и искрилась.

Заяц выскочил из-за куста, зашумел обледенелыми прутьями шиповника, увешанного красными ягодами, и промелькнул по снегу чёрной тенью…

Влюблённые встрепенулись…

— Пора, пора, милый… Вернёмся!

— Постой. Надо же придумать, как нам видеться. Так невозможно! Дом полон гостей — ни минуты не пробудешь с тобой наедине. А я не могу… Я умру!

Она засмеялась. Она крепче прижалась к нему.

— Нет, нет — живи! Мы устроим это как-нибудь…

— Одно средство — сказать всем о нашей…

— Ни за что в мире! Теперь совсем не время… Ни за что…

— Ты права; лучше подождать. Особенно пока она здесь…

— Лидия?

Она быстро подняла головку. Месяц осветил нежное личико с глазами газели, тонкие сдвинувшиеся брови и озабоченный, вопросительный взгляд.

— Ну да, Лидия… Нечего так смотреть на меня. Ведь ты знаешь, что этого хотел только мой отец. Я ему уж давно сказал, что никогда я на ней не женюсь!

— Но она сама…

— Что за дело? Тебе ли заботиться об этом, мой ангел?

Глаза газели загорелись огнём любви; горячий вздох раскрыл розовые губки… Они были слишком близко от его страстных уст. Его бледное лицо вспыхнуло под лунным светом, он наклонился, и опять жаркий поцелуй заставил их забыть холод морозной ночи.

— Довольно, довольно… милый! Нам пора! Идём скорее!

— Но мы так и не придумали ничего…

— Знаешь что? Будем встречаться в угловой комнате, наверху? Ведь она совершенно пустая?

— В самом деле! Туда никогда никто не входит. Она стоит запертою с незапамятных времён. Только одно…

— Чего же лучше? Разве это не блестящая мысль?

— Пожалуй… Хотя, может быть, лучше бы было не тревожить этой комнаты…

— Кому же она нужна?

Он не отвечал; на минуту его блестящие глаза под длинными ресницами подёрнулись задумчивостью. Но ненадолго: беспечная усмешка снова осветила молодое лицо, и он весело отряхнул серебристый иней с тёмных кудрей.

— Пусть будет по твоему! Как только выдастся удобная минута — сейчас в уго?льную комнату, и отыскивай нас, кто хочет!

— А теперь домой! Надо торопиться — уж поздно… Пусти меня… Ты меня совсем задушишь…

— На прощанье!.. Моя радость… Моя звёздочка…

— Ну, теперь идём…

Алмазы неба горели над их головой; алмазы инея сверкали у их ног и сияли в воздухе на опушённых деревьях.

Они оглянулись ещё раз на волшебное царство зимы и пошли, обнявшись, углубляясь под своды белоснежной аллеи. А впереди, из-за осеребрённой чащи столетнего сада, старый деревенский дом сиял бесчисленными огнями.

Дом был полон гостей.

С незапамятных времён этот дом славился своим широким гостеприимством. Поколения за поколениями собирались праздновать святки в его патриархальных стенах. Со всех сторон, на двадцать вёрст в окружности, спешили туда весёлые люди в погоню за весельем и находили его в старом доме.

Чудный это был дом.

Он стоял среди глухой степи со своими бесчисленными службами и со своим вековым, огромным садом. Кругом простиралась степь, и далеко-далеко ничего не было видно, кроме гладкой степи. Но усадьба сама составляла целый город, а сад составлял целый лес. Под садом протекала быстрая река; она катилась и извивалась, и уходила в голубую даль, пробираясь по золотым пескам, по разноцветным камням, среди частых кустов, обвитых летом зелёным хмелем.

Старый каменный дом со своими колоннами и бельведером, со своими террасами и крытыми подъездами, возвышался монументально и величаво между садом и обширным двором, обставленным службами и флигелями.

И внутри старого дома благодатно жилось большой семье: жилось прохладно и привольно знойным летом, тепло и уютно холодной зимой. Были там и большие, высокие залы с хрустальными люстрами в белых чехлах, с тяжёлой штофной мебелью и старинным дубовым паркетом. Были там и уютные, смеющиеся комнатки, где сладко спалось свежей молодости в бурю и в метель, и сладко мечталось ей в полные аромата весенние вечера, когда ветер приносил в открытые окна благоухание сирени и снежные лепестки вишнёвых и яблочных цветов.

Прадедовские портреты в золотых тяжёлых рамах охраняли старый дом и новые поколения, стерегли их честь и покой.

И теперь, когда глубокий снег окутал всю степь и улёгся на крышах, когда седой иней опушил и осеребрил все деревья столетнего сада, все колонны и все узорные решётки огромного дома, когда быстрая река присмирела под толстым слоем хрустального льда — уютнее и теплее, чем когда-либо, жилось внутри старого дома, и тепло и веселье сияли сквозь его окна бесчисленными огнями.

— Женя! Женя! Наконец-то!

Целая толпа девушек теснится на широкой лестнице, подымающейся из сеней на второй этаж. Они перевешиваются через перила, смеются и кричат.

— Где ты была? — Куда ты девалась? — Пора гадать.

— Да откуда ты? Вся в снегу! — кричит хор весёлых голосов.

— Я гадала! — сочиняет Женя. — Я была в саду… в поле…

— Одна? Вот храбрая! Что же ты выгадала? Что тебе вышло? — раздаётся со всех сторон.

— Вышло всё хорошее… самое лучшее!.. — она звонко смеётся.

— Ты спрашивала, как зовут?

— Как его зовут?

— Кого ты встретила?

— Смотрите, как она покраснела!

Действительно, она вся раскраснелась. Её глаза сияют. Вьющиеся, каштановые волосы выбились из-под меховой шапочки и падают крупными кольцами на плечи и на нежный лоб. Волосы, мех, бархат шубки — всё осыпано блестящим инеем. Смеясь и отряхивая серебристую снежную пыль, она бежит на лестницу, лёгкая и стройная. Девушки окружают её с радостью и поцелуями, но она отбивается и хохочет.

— Как же мы будем гадать? Когда же мы начнём?

— Сними шубу сначала!

— В столовую, в столовую! Там бабушка ждёт!

— Мы будем лить воск и олово!

Только красный огонь камина освещает резные стены и дубовую мебель столовой, отражаясь в блестящем полу. Дрова ярко пылают, дробятся на красные угли, выпускают синие и жёлтые языки, распространяя смолистый запах сосны и ели. Другого освещения не должно быть при гадании.

— Так страшнее, — говорит бабушка.

Сама она сидит у камина в своём большом вольтеровском кресле. Из-под кружев её белого чепчика видны её чёрные волосы, до сих пор едва тронутые сединой и заложенные на висках колечками, по старинной моде. Строгий, красивый профиль бабушки, сохранивший своё изящество, несмотря на то, что её лицо давно покрылось морщинами, и тёмные глаза утратили свой блеск, озарён красным светом камина. В молодости бабушка была красавица, и это заметно.

Но на Женю вид её наводил страх. Это его бабушка. Что-то скажет она, когда узнает? Согласится ли быть бабушкой и ей?..

На столе стоит глубокое блюдо со снегом. Расплавленное олово клокочет в кастрюльке, которую бережно держит за деревянную ручку старая няня.

— Барышни! Барышни! Живее! Остынет… Кто первая выльет?

— Я! — Я! — Я! — кричат со всех сторон.

В столовую врывается толпа молодых людей.

— Прочь! Прочь! Идите вон! Бабушка, скажите им, чтобы они ушли! Уходите! Нельзя! Мы про женихов гадаем! — кричит весёлый хор.

— Мы тоже хотим гадать! Бабушка, мы тоже! Позвольте нам…

Страшная суматоха, крик и смех. Женя чувствует, как кто-то схватил её руку и сжимает крепко-крепко, до боли. Ай! Это он!

— Володя! — кричат его сёстры. — Удостоил! Какая честь!

Бабушка водворяет порядок со своего кресла. Наступает молчание.

Склонивши голову набок, затаивши дыхание, Нина первая выливает олово. Расплавленная струя шипит, клокочет и застывает в снегу. Бабушка и няня надевают очки и внимательно осматривают причудливую фигуру на тени, падающей на стену, освещённую отблеском камина. Все ждут.

— Сад! — объявляет няня. — Сад!.. И, как будто, деньги!.. Сноп! Богато будешь жить, матушка!

— Да, сад, — подтверждает бабушка, кивая чепцом.

— И глядите, барыня, словно как двое гуляют… Двое и под одним зонтиком! — оживляется няня.

— Двое, двое! — соглашается бабушка.

— Под одним зонтиком! — подхватывают все. — Слышишь, Нина? Поздравляю, Нина! Няня, как его зовут?

Все хохочут. Смеётся и Нина, довольная.

Девушки льют олово одна за другой. Чёрные тени принимают в разгорячённом воображении самые разнообразные формы; бабушка вещает со своего кресла о их таинственном значении. По потолку движутся другие причудливые тени, тени зимней ночи; на стене шевелятся тени молодых голов, склонившихся над столом с оживлением и любопытством.

Бабушка приказывает принести свечи, чтобы жечь бумагу и топить воск.

— Бабушка, петуха! Велите принести петуха, бабушка! Мы хотим петуха!

Няня отправляется за петухом. Кто-то идёт за овсом.

— У кого есть кольцо? Кто даст кольцо?

Один из кузенов, над которым немало смеются, оттого что он носит на мизинце бирюзовое кольцо неизвестного происхождения, предлагает свои услуги.

— Сашино кольцо! Саша даёт знаменитое кольцо! — возглашает неумолимая Соня.

Никто не замечает, как укоризненно смотрит на него Нина, как он смеётся и пожимает плечами в ответ на её взгляд. Няня является с петухом, и испуганный криком и смехом петух хлопает крыльями и мечется по комнате. Его ловят, яростно размахивая полотенцами и платками; он забивается под буфет, и оттуда его с триумфом вытаскивают, причём он клюёт руки храброму гусарскому корнету, который взял его в плен.

— Самый злющий петух! — с гордостью говорит няня. — Так и клюётся: есть хочет!

Стол с шумом и грохотом отодвигается к стене. Стулья поставлены полукругом; овёс насыпан перед каждым. Няня прячет кольцо; все садятся. Негодующий петух стоит, поджавши одну ногу, и презрительно моргает круглыми глазами. Его поощряют и бранят. Наконец, он встряхивается, вытягивает шею, склоняет голову набок и гордо двигается в путь. Вот он подбирается к овсу…

— Клюнул! Клюнул у Володи! — восторженно кричат его сёстры и кузины.

Сама бабушка в волнении приподнимается на кресле и не спускает глаз с петуха. Все-все, кроме Жени, смотрят на Лидию, и потому не замечают, как волнуется Женя.

Петух решительно идёт к Жене и клюёт у её ног. Что-то звенит под его клювом… Кольцо! Нет, каково — у Жени! Женю поздравляют и дразнят; шумный восторг наполняет столовую. Женя наклоняется, чтобы скрыть своё смущение и поднять кольцо. Она наклоняется низко-низко и почти сталкивается своей золотистой головкой с чьей-то другой тёмной кудрявой головой. Её сердце сильно бьётся; над её ухом раздаётся знакомый шёпот:

— Завтра, в это же время! Я буду ждать!

Смеркается. На западе ещё догорают пурпуровые и палевые полосы, но небо уже темнеет. Белая степь слегка зарумянилась от прощального поцелуя солнца. Прозрачен морозный воздух.

Подымая целые облака снежной пыли, звеня сбруей и колокольчиками, несутся по степи тройки одна за другой. Синие тени бегут за ними по блестящему снегу. Далеко разносятся звонкие молодые голоса и весёлый смех. Седой иней осыпал серебряными звёздочками бобровые воротники и вьющиеся кудри, убелил усы и бороды, опушил меховые полости, осыпал и сани, и лошадей. Всё бело, всё сияет и смеётся. Мчатся тройки и несут домой, в гостеприимную усадьбу, равнодушных и весёлых, отверженных и влюблённых.

Они вместе. Они не одни в санях, но никто не обращает на них внимания. Прижавшись друг к другу, они точно замерли, и им кажется, что они несутся по серебряной дороге, в серебряное царство, вместе с блестящими снежинками. Дыхание захватывает от бешеной езды, снежная пыль окружает их искристым облаком, и звенит-звенит колокольчик, и бежит из глаз, мчится белая степь…

Ах, если бы никогда не кончилась эта безумная скачка!

Они смотрят друг на друга и смеются. Его тёмные волосы и усы, его борода и бобровая шапка — всё поседело и побелело. Ещё чернее, ещё ярче блестят его проницательные глаза. Ещё краснее кажутся из-под белых усов насмешливые, гордые уста.

— Какой ты смешной! — шепчет она.

А сама она вся разгорелась от мороза; лёгкие пряди волос серебряными кольцами падают на лоб и на плечи. Глаза сияют сквозь серебристую бахрому ресниц. И странно, и весело ему смотреть на молодое разрумяненное личико, увенчанное снегом. Они смотрят друг другу в глаза, и улыбаются, и забывают всё на свете. Он наклоняется всё ниже и ниже…

— Помни, в одиннадцать часов! Я жду… — слышит она как во сне…

— С нами крестная сила! — кто-то громко вскрикивает.

— Кто? Что случилось?

Бледный как полотно старый слуга, сидевший на козлах, оборачивается и указывает вперёд дрожащей рукой.

А впереди белеет огромный сад, и виднеется старый дом на фоне потемневшего неба.

— Что с тобой, Емельян? Что случилось?

— Разве вы не видите, батюшка Владимир Николаевич? Разве вы не видите? Дым!

— Что? Горит? Пожар? — заволновались в санях.

— Из этой трубы! Ведь это камин уго?льной комнаты! О, Господи! — бормочет старик.

Влюблённые переглядываются и улыбаются.

— Что ж такое… Затопил кто-нибудь.

— Сохрани Бог!

— Да и не оттуда совсем дым! Не та труба!..

Тройка остановилась. Молодой барин первый выпрыгнул из саней и поспешно шепнул старому слуге:

— Тише! Молчи об этом! — и прибавил ещё тише, но уже в другую сторону. — Так я жду? В одиннадцать часов!

Она кивнула и засмеялась. До одиннадцати уж недолго!