Читаем В палатке Амундсена онлайн бесплатно

Джон Мартин Лихи. В палатке Амундсена

© John Martin Leahy. In Amundsen's Tent, "Weird Tales", January 1928

«Внутри палатки, в небольшом мешочке, я оставил письмо, адресованное Его Величеству королю, с сообщением о том, чего он [так в оригинале] достиг… Помимо этого письма, я написал короткое послание капитану Скотту, который, как я полагал, первым найдёт эту палатку». Капитан Амундсен. Южный полюс. «Мы только что подошли к этой палатке, в 2 милях от нашего лагеря, то есть примерно в полутора милях от полюса. В палатке мы обнаружили свидетельство того, что здесь побывали пятеро норвежцев, а именно: Руаль Амундсен Олаф Олафсон Бьоланд Хельмер Хансен Сверре Хассель Оскар Вистинг» 16 декабря 1911 года. ***** «Оставил записку о том, что посетил палатку в сопровождении товарищей». Капитан Скотт: «Его последний дневник».

«Путешественники, – говорит Ричард А. Проктор, – порою слывут рассказчиками диковинных историй; однако примечательно то обстоятельство, что в девяти случаях из десяти диковинные истории путешественников находят подтверждение».

И впрямь, ни один путешественник не поведал истории более невероятной, чем Роберт Драмголд. Ныне я наконец предаю это свидетельство гласности, смиренно прося прощения у духа несчастного исследователя за то, что столь долго удерживал его в тайне. Но, по правде говоря, мы с Истменом и Дальстрёмом сочли его порождением расстроенного рассудка; и неудивительно, право же, если разум его помутился после тех ужасных страданий, через которые ему довелось пройти, и перед лицом того ужаса, что неотвратимо надвигался на него.

Что же это было за существо (если это вообще было существо), что явилось к нему, единственному уцелевшему из отряда, достигшего Южного полюса, ворвалось в палатку и, покинув её, оставило внутри лишь отрубленную голову Драмголда?

Наше объяснение в то время, да и вплоть до недавнего времени, состояло в том, что на Драмголда напали его собаки и растерзали его. Но почему тогда голова не была обглодана – это оставалось для нас полной загадкой. Впрочем, это была лишь одна из множества совершенно необъяснимых вещей.

Но теперь мы уверены – или, по крайней мере, почти уверены, – что это объяснение столь же далеко от истины, сколь далёк тот безлюдный, закованный в лёд край, где он встретил свой конец, от приветливых, усеянных цветами тропических земель.

Да, мы полагали, что рассудок бедняги Роберта Драмголда не выдержал; что ужас в палатке Амундсена и то, что явилось там Драмголду, в его собственной… – словом, мы считали всё это лишь безумием. Оттого мы и не обнародовали эту часть рукописи Драмголда. Мы боялись, что публикация столь необычайного свидетельства бросит тень сомнения на подлинные достижения экспедиции Сазерленда.

Но в последнее время наши воззрения и убеждения претерпели перемену, которую иначе как метаморфозой не назовешь. И едва ли нужно говорить, что причиной этой метаморфозы стали поразительные открытия, сделанные в районе Южного полюса покойным капитаном Стэнли Ливингстоном, а затем подтверждённые и дополненные экспедицией, которую возглавил Дарвин Фронтенак. Как мы теперь узнали, капитан Ливингстон, опасаясь тех сомнений и насмешек, с которыми столкнулся по возвращении в цивилизованный мир, хранил тайну своего истинного открытия от всех живых душ, кроме двоих – Дарвина Фронтенака и Бонда МакКвестена. И лишь сейчас, с возвращением Фронтенака, мы узнали, сколь подлинно чудесными и поразительными были те открытия, сделанные злосчастным капитаном. И всё же, несмотря на успех экспедиции Фронтенака, приходится признать: покров тайны, скрытой там, в Антарктике, не только не рассеялся, но и сгустился. Дарвин Фронтенак и его спутники видели многое; но мы знаем, что там таятся вещи и обитают существа, которых они не заметили. Таким образом, Антарктика – или, точнее, определенная ее часть – внезапно превратилась в самое захватывающее и, несомненно, самое жуткое место на всем нашем таком интересном и пугающем земном шаре.

Итак, ещё одна удивительная история, рассказанная – точнее, лишь отчасти рассказанная – путешественником, получила подтверждение. А мы с Истменом тем временем готовимся вновь отправиться в Антарктику, чтобы подтвердить, как мы надеемся, ещё одну историю – столь жуткую и страшную, что не придумать её ни одному сочинителю романов.

И подумать только, что именно мы – Истмен, Дальстрём и я – сделали это открытие! Да, именно мы вошли в палатку, обнаружили там голову Роберта Драмголда и страницы, на которых он нацарапал своё повествование о тайне и ужасе. Подумать только, что мы стояли там, на том самом месте, где всё это произошло, и сочли его историю всего лишь беспочвенным порождением видений какого-то безумца!

Как ярко все это вновь встает передо мной – белая пустыня, слепящая, режущая глаза в беспощадном свете антарктического солнца; собаки, рвущиеся с упряжи; длинные черные ящики на санях, похожие на гробы; наша внезапная остановка, когда Истмен замер как вкопанный, вытянул руку и сказал: «Эге! А это еще что такое?»

Примерно в полумиле слева какой-то предмет нарушал ослепительную белизну равнины.

– Наверное, нунатак[1] , – ответил я.

– По мне, так больше похоже на пирамиду из камней или палатку, – сказал Дальстрём.

– Да как, скажите на милость, – возразил я, – палатка могла оказаться здесь, на 87°30' южной широты? Мы же далеко в стороне от маршрутов Амундсена и Скотта.

– Хм, – протянул Истмен, сдвигая янтарные очки на лоб, чтобы лучше рассмотреть загадочный предмет. – Интересно. Клянусь Юпитером, Нельс, – добавил он, взглянув на Дальстрёма, – кажется, ты прав.

– Определенно, – кивнул Дальстрём, – выглядит как каменная пирамида или палатка. Не думаю, что это нунатак.

– Что ж, – сказал я, – проверить это не составит труда.

– Вот именно, друзья мои! – воскликнул Истмен. – Этим мы и займёмся! Скоро узнаем, что там такое – пирамида из камней, палатка или просто нунатак.

В следующее мгновение мы двинулись вперёд, направляясь прямо к этому загадочному объекту посреди вечного безлюдья снега и льда.

– Смотрите! – вдруг крикнул Истмен, шедший впереди. – Видите? Это палатка!

Спустя несколько мгновений я убедился, что так оно и есть. Но кто поставил ее здесь? И что мы обнаружим внутри?

Никакими словами не описать те мысли и чувства, что охватили нас, когда мы приближались к этому месту. Вокруг палатки намело сугробы высотой в четыре фута или даже больше. Неподалёку из снега торчал обломок лыжи – и больше ничего.

А какая стояла тишина! Воздух в тот миг был совершенно неподвижен. Ничто не нарушало страшного, мёртвого безмолвия – лишь звуки наших движений, возня собак да наше собственное дыхание.

– Бедолаги! – наконец сказал Истмен. – Одно можно сказать наверняка: палатку они поставили на совесть.

Палатку поддерживал единственный шест, установленный посередине. К нему крепились три оттяжки; одна из них была натянута так же туго, как в тот день, когда её колышек был вбит в снег. Но и это было ещё не всё: к бокам палатки крепилось ещё полдюжины оттяжек или даже больше. Так она и стояла – и простояла, кто знает сколько времени, – бросая вызов свирепым ветрам этого ужасного края.

Мы с Дальстрёмом взяли по лопате и принялись расчищать снег. Вход мы нашли незакрытым, но наглухо заваленным парой пустых ящиков из-под провизии и куском брезента.

– Как, черт возьми, – воскликнул я, – эти ящики оказались в таком положении?

– Ветер, – ответил Дальстрём. – И если бы вход не оказался загорожен, от палатки давно уже ничего не осталось бы: её бы разодрало и унесло.

– Хм, – задумчиво протянул Истмен. – Это ветер всё сделал, Нельс? Завалил вход таким манером? Любопытно.

В следующее мгновение вход был расчищен. Я просунул голову внутрь. Как ни странно, снега внутрь набилось совсем немного. Палатка была тёмно-зелёной, и от этого свет внутри казался каким-то странным, призрачным – или, быть может, немалую роль в этом играло моё воображение.

– Что ты там видишь, Билл? – спросил Истмен. – Что там внутри?

Ответом моим был крик, и в следующее мгновение я отпрянул от входа.

– Что там, Билл? – воскликнул Истмен. – Боже правый, что там такое?

– Голова! – ответил я.

– Голова?

– Человеческая голова!

Они с Дальстремом наклонились и заглянули внутрь.

– Что всё это значит? – вскричал Истмен. – Отрубленная человеческая голова!

Дальстрём провёл рукой в рукавице по глазам.

– Неужели это сон? – воскликнул он.

– Нет, это не сон, Нельс, – ответил наш командир. – Господи, хоть бы это и впрямь был сон. Голова! Человеческая голова!

– Больше там ничего нет? – спросил я.

– Ничего. Ни тела, ни даже обглоданной кости – только эта голова. Неужели собаки?..

– Что – собаки? – спросил Дальстрём.

– Не могли ли это сделать собаки?

– Собаки! – воскликнул Дальстрём. – Нет, это не их работа.

Мы вошли внутрь и остановились, глядя на жуткий остаток человеческой плоти.

– Не собаки, – сказал Дальстрём.

– Не собаки? – переспросил Истмен. – А какое ещё может быть объяснение? Если только… каннибализм.

Каннибализм! Ледяной ужас сжал мое сердце. Впрочем, сразу скажу: обнаруженный нами изрядный запас пеммикана и галет на нартах, в тот миг совершенно скрытых снегом, доказал, что это жуткое предположение было неверным. Собаки! Вот в чём было дело, вот какое объяснение мы приняли – хотя запись, оставленная жертвой, рассказывала совсем другую историю. Да, исследователя растерзали и сожрали собственные собаки. Но были детали, говорившие против этой теории. Почему животные не тронули голову, в остекленевших голубых глазах и искажённых чертах которой застыло выражение такого ужаса, что и сейчас, при одном воспоминании о ней, меня до глубины души пробирает дрожь? Почему на голове не было не единого следа клыка, хотя казалось, что она была отгрызена от туловища? Дальстрём, однако, полагал, что она была отрублена.

И там, в рассказе этого человека, в истории Роберта Драмголда, мы обнаружили еще одну загадку – загадку столь же неразрешимую (если, конечно, все написанное было правдой), как и само присутствие его отрубленной головы в палатке. Вот она, эта история, нацарапанная простым карандашом на страницах его дневника. Но что мы могли думать о записях – вернее, о самых последних их страницах, – столь странных и столь ужасных?

Впрочем, довольно об этом, довольно наших догадок и размышлений. Дневник лежит сейчас передо мной, и я приступаю к изложению истории Роберта Драмголда его собственными словами. Ни единого слова, ни единой запятой не будет вычеркнуто, добавлено или изменено.

Начнём с его записи от третьего января: к концу того дня маленький отряд находился всего в пятнадцати милях от Полюса.

Вот она:

3 января. Широта нашего лагеря – 89° 45′ 10″. Осталось всего пятнадцать миль – и полюс будет нашим, если только Амундсен или Скотт, либо оба сразу, не опередили нас. Но он всё равно будет нашим, даже если окажется, что слава открытия принадлежит другому. Что мы там обнаружим?

Все в прекрасном расположении духа. Даже собаки, кажется, понимают, что близится завершение какого-то великого свершения. И всё же одна вещь остаётся для нас загадкой: сегодня они проявляли необычайный интерес к пространству впереди. Стоило нам остановиться – они тут же начинали пристально смотреть прямо на юг, а порой долго и жадно принюхивались. Что бы это значило?

Да, все в прекрасном расположении духа – и собаки, и трое людей. Всё предвещает удачу. Погода последние три дня была просто великолепной. За всё это время температура ни разу не опускалась ниже пяти градусов мороза. А сейчас, пока я пишу, термометр показывает один градус выше нуля. Синева неба – такая, о какой мечтают художники, а в этой синеве громоздятся облачные громады, отливающие в тенях фиолетовым, – прекрасные сверх всякого описания. Если бы можно было забыть, что между нами и ужасной смертью нет ничего, кроме скудного запаса пищи на санях, можно было бы решить, будто находишься в какой-то сказочной стране – великолепной стране белого, голубого и фиолетового.

Сказочная страна? Почему эта мысль так часто приходит мне в голову? Почему я так часто сравниваю этот безлюдный, страшный край со сказочной страной? Страшный? Да, для людей он страшен – страшен до невозможности выразить это словами. Но, каким бы невыразимо ужасным он ни казался человеку, в действительности он может быть вовсе не таков. В конце концов, разве всё на этой нашей земле – не говоря уже о вселенной, – создано для человека – этого существа (богоподобного духа в почти обезьяньем теле), которое, окружённое чудесами, злобно скалится, пускает слюни в безумии, ненависти и погрязло в трясине тысячи пороков? Разве не может быть других существ – да, даже на нашей Земле, – более удивительных и, возможно, более ужасных, чем он?

Одним небесам известно, сколько раз среди этого снежного и ледяного безлюдья мне казалось, будто я ощущаю их присутствие в окружающем нас воздухе – безымянных, бестелесных сущностей, наблюдающих за всем.

Неудивительно, что я снова и снова вспоминаю эти странные слова одного из величайших американских ученых, Александра Уинчелла[2] :

«Разумное существование в телесной форме не зависит ни от наличия теплой крови, ни от какой-либо конкретной температуры, если только она не меняет агрегатное состояние вещества, из которого состоит организм. Возможно существование разумных существ, облечённых в плоть по некоему замыслу, не предполагающему процессов поглощения пищи, усвоения её организмом и размножения. Такие тела не нуждались бы в ежедневной пище и тепле. Они могли бы затеряться в морских безднах или укрыться на продуваемой бурями скале во время арктической зимы, либо на сто лет погрузиться в жерло вулкана – и всё же сохранять сознание и способность мыслить».

Все то, о чём говорит Уинчелл, вполне возможно представить, говорит Уинчелл и добавляет:

«Ибо тела суть лишь местное приспособление разума к частным видоизменениям всеобщей материи и силы».

А эти сущности, безымянные создания, чьё присутствие я порой, кажется, ощущаю, – доброжелательные ли они существа или нечто более ужасное, чем всё, что когда-либо порождало безумие человеческого мозга?

Но довольно. Если Сазерленд или Трэверс прочтут написанное здесь, они решат, что я лишаюсь рассудка, или прямо объявят меня безумцем. И всё же, видит Бог, мне кажется, будто я и впрямь верю, что в этом жутком месте присутствуют иные существа, помимо нас и наших собак, – нечто, чего мы не можем увидеть, но что наблюдает за нами.

Довольно об этом.

Всего пятнадцать миль до полюса. Теперь поспать – и утром продолжить путь к цели. Утром! Здесь нет никакого утра, здесь бесконечный день. Солнце теперь висит в небе в полночь так же высоко, как в полдень. Разумеется, высота его меняется, но настолько незначительно, что без прибора этого невозможно заметить.

Но Полюс! Завтра – Полюс! Что мы там обнаружим? Только бескрайнее, ничем не нарушенное белое пространство – или…?