Читаем В неладах онлайн бесплатно

Усталый, но довольный собой, солидный, сосредоточенный вернулся домой изъ лавки Нйколай! Емельяновичъ Потроховъ, снялъ въ передней шубу и благодушно пошелъ въ комнаты здороваться съ своей женой, неся ей тюрюкъ съ заварными баранками, которыя она любила, купленными по дорог. Проходя по гостиной, онъ крякнулъ, проговорилъ «ну, морозецъ!» перекрестился на икону, передъ которой горла лампада съ краснымъ ободкомъ, вошелъ въ спальню и въ недоумніи остановился. Среди узловъ изъ скатертей и открытаго сундука, набитаго женскими нарядами, сидла на голубомъ атласномъ диванчик его молоденькая жена Аграфена Степановна и плакала. А рядомъ съ ней, въ кресл, помщалась ея маменька Прасковья Федоровна, добродушнаго вида рыхлая женщина, безъ бровей, и утшала ее, тоже отирая платкомъ красные заплаканные глаза. Первое время Потроховъ остолбенлъ, но потомъ кивнулъ на узлы и сундукъ и тревожно проговорилъ:

— Господи! Что это съ тобой, Груша? Что случилось? Пожаръ былъ, что-ли?

— Ни то, ни другое, ни третье, — раздраженно и сквозь слезы произнесла жена. — А просто я съ тобой жить не хочу. Я сбиралась ухать отъ тебя, да вотъ маменька пришла и помшала.

— Ухать? Куда? — задалъ вопросъ мужъ.

— Да куда глаза глядятъ. Гд-бы я ни жила, мн все-таки будетъ лучше, чмъ дома. Ты загубилъ мою жизнь. Я одна, одна, цлый день одна и вижу только кухарку съ горничной. Но не могу-же я съ ними вкъ лизаться. Что мн длать? Жильцовъ въ нашемъ дом пересуживать? Но я не привыкла къ сплетнямъ. Ты съ утра цлый день до глубокаго вечера въ лавк, даже въ праздники норовишь убжать посл обда, а я дома, одна, какъ монахиня, въ кель. Да еще хуже монахини. Тамъ монастырь, общество сестеръ, а я что такое? Улитка несчастная какая-то…

Выговоривъ это скороговоркой, Аграфена Степановна опять навзрыдъ заплакала.

Потроховъ испугался, выронилъ изъ рукъ тюрюкъ съ баранками и бросился къ жен:

— Полно, милая… Да что ты! Да какъ теб не стыдно!.. — заговорилъ онъ.

— Прочь! — взвизгнула она, рыдая, и даже, поднявъ ногу, ударила его его въ колнку. — Ты истерзалъ меня, измучилъ! Ты крокодилъ какой-то безчувственный! Даже хуже крокодила. Ты вампиръ… Ты кровь изъ меня высосалъ. Хуже вампира! Ты, ты… ты…

Она не договорила. Съ ней началась истерика.

Потроховъ всплескивалъ руками и восклицалъ:

— Боже мой! Да что я теб сдлалъ? Чмъ прогнвилъ? Кажется, только о теб и думаю. Каждый день съ подаркомъ или съ задочкой какой-нибудь для тебя изъ лавки являюсь… То пастила, то баранки, то фруктъ какой-нибудь тащишь. Маменька, да хоть-бы вы заступились, — обратился онъ къ тещ.

— Я и то, Николай Емельянычъ, заступалась, — отвчала та:- но ничего не подлаешь. И слушать не хочетъ. Твердитъ: «я одна, одна, онъ на меня никакого вниманія не обращаетъ, словно я кошка въ дом, а не жена». Какъ тутъ заступаться!

— Да и не стоитъ заступаться, потому я все равно сбгу, — перебила ее Аграфена Семеновна. — Сбгу. Никто меня не уговоритъ и не укараулитъ. Сбгу. Сегодня помшали, такъ завтра сбгу. Я не могу такъ жить. Я не преступница, чтобъ тюремное заключеніе терпть, когда другіе разгуливаютъ.

— Да вдь я въ лавк хлбъ заработываю, стараюсь средства добыть, чтобы домъ хорошо держать, — вырвалось у Потрохова.

— И другіе хлбъ заработываютъ, но на цлые дни не пропадаютъ изъ дома, а бываютъ съ женой, доставляютъ ей какое-нибудь удовольствіе. Ну, деньги, деньги, да вдь и жить надо. Нтъ, не могу я такъ жить!

Потроховъ отдулся.

— Въ первый разъ слышу, чтобы порицали рабочаго мужа за его рвеніе къ длу!

— Я не порицаю тебя, а просто объявляю теб, что жить съ тобой не могу, — отвчала жена. — Видишь, все приготовлено, чтобы мн ухать, — указала она на сундукъ и узлы. — Вдь я предупреждала тебя, что мн тошно такъ жить, что мн невтерпежъ, а ты мн представлялъ резоны, что иначе ты не можешь, что въ торговл только свой глазъ алмазъ, что у тебя нтъ надежныхъ приказчиковъ, что за ними нужно присматривать.

— Такъ что-жъ… Я правду… — растерянно проговорилъ мужъ. — Наше дло такое… Недосмотри-ка., въ трубу пустятъ.

— Отчего-же это другихъ въ трубу не пускаютъ? Отчего-же другіе мужья ходятъ изъ лавокъ домой къ женамъ обдать, а ты долженъ по трактирамъ сть. А я одна… Еще если-бы у насъ дти были, то другой разговоръ, а одной мн и кусокъ въ горло не идетъ, когда сажусь за столъ.

— Вовсе я не по трактирамъ мъ. Я въ лавк обдаю, обдаю у саячника.

— Ничего я этого не знаю и не вижу, я вижу только тебя, когда ты къ ужину домой являешься.

— Напрасно. Могла-бы придти и посмотрть.

— Я? Придти? Да мн посл всего этого и лавка-то твоя противна, потому она разлучница.

— Ну, разлучникъ-то тутъ кто-нибудь другой… — пробормоталъ мужъ, выйдя изъ терпнія, и подмигнулъ глазомъ. — Но предупреждаю, если я его найду!.. — возвысилъ онъ голосъ и не докончилъ, а только сжалъ кулаки.

— Поищи, поищи. Только этого мн и надо. Но гд теб! Ты и для этого не оторвешься отъ своей возлюбленной лавки. Корысть тебя зала. Лавка теб дороже жены. Чтобы приказчики рубль и два въ день у тебя не стащили, ты пренебрегъ женой. Зачмъ, зачмъ ты по воскресеньямъ торгуешь, когда очень многіе изъ твоихъ сосдей не торгуютъ? Зачмъ? А еще полированнымъ купцомъ считаешься! Говоришь о современности! Срый ты, невжественный человкъ.

— Коммерціи совтники въ рынк по праздникамъ торгуютъ.

— Тоже срые, если не хотятъ дать отдыха своимъ служащимъ. Вдь и коммерціи совтникъ можетъ быть сре сраго! Но я знаю, на кого ты намекаешь. У этого коммерціи совтника только приказчики по праздникамъ торгуютъ, онъ вритъ имъ или смотритъ сквозь пальцы на какіе-нибудь недочеты, а самъ дома сидитъ съ женой, съ дтьми.

— Да вдь я въ праздники по вечерамъ дома, — попробовалъ оправдаться Потроховъ.

— Молчи! Сквалыжникъ, грошовникъ! — закричала жена, схватила со столика флаконъ съ одеколономъ и кинула въ мужа.

Тотъ увернулся и вспыхнулъ.

— Маменька, да что-же это такое? — обратился онъ къ тещ.

Добродушная, безбровая съ широкимъ лицомъ теща только тяжело вздохнула и развела руками.

— И ума не приложу. Мы со старикомъ тридцать лтъ прожили и промежъ насъ ничего таковскаго не было, — проговорила она.

— Не было, не было, — подхватила Аграфена Степановна. — Я помню, что не было, такъ разв такъ жили? Папенька къ часу каждый день приходилъ изъ лавки домой, обдалъ, а потомъ спалъ у себя въ кабинет. По вечерамъ бывали мы иногда и въ театр…

— Да что теб въ сн-то моемъ! — закричалъ Потроховъ.

— Теперь ничего, ничего мн отъ тебя не надо. Довольно. Ни о чемъ я больше не буду просить. Но если-бы ты удлялъ мн хоть время для обда, то ничего этого-бы не вышло. А теперь я потеряла терпніе и не могу больше, не могу!

Аграфена Степановна закрыла лицо руками и опять заплакала.

— Да и сонъ посл обда… — прибавила для нея мать. — Хоть и спитъ, но все-таки дома. Все-таки это для жены веселе. Все-таки она не въ одиночеств. Хоть и храпитъ мужъ, а все-таки чувствуешь, что живой человкъ около тебя…

— Да конечно-же… — пробормотала дочь.

И опять послышались рыданія.

Было девять часовъ вечера. Горничная Потроховыхъ доложила хозяевамъ, что ужинъ поданъ, но Аграфена Степановна въ столовую не пошла. Николай Емельяновичъ звалъ ее, но она сидла, отвернувшись отъ него, кусала съ досады носовой платокъ и молчала. Онъ попробовалъ перевести ее въ столовую ласками и шуточками.

— Полно, голубушка, полно плакать-то о пустякахъ. Только даромъ глазки портишь. Пойдемъ, съдимъ чего-нибудь по кусочку, а потомъ чайкомъ запьемъ. Я теб твоихъ любимыхъ заварныхъ бараночекъ принесъ, — проговорилъ онъ, стараясь быть какъ можно нжне, обнялъ жену и старался поднять ее съ дивана, но она оттолкнула его и замахнулась, сдлавъ злобную гримасу.

Мужъ и самъ озлился.

— А, такъ ты такъ-то? Все еще уходиться не можешь? Я къ теб всей душой, а ты мн кулакъ? Ну, ладно!.. — проговорилъ онъ. — Маменька, пойдемте ужинать, — обратился онъ къ тещ.

— Не могу я, Николай Емельянычъ. Мн кусокъ-то въ горло не пойдетъ. Я сама не въ себ. Эдакіе нелады у васъ, эдакіе нелады. Вдь она мн дочь. Нешто это матери пріятно!

— Она, маменька, съ жиру бсится, отъ хорошей жизни на стну лзетъ, — перемнилъ тонъ мужъ. — На атласныхъ диванахъ сидимъ, атласными одялами одваемся, въ шелкахъ щеголяемъ, по орху брилліанты въ серьгахъ носимъ, такъ какъ тутъ не заблажить, какъ тутъ мужу вмсто поцлуя кулакъ не показать за вс его заботы.

— Ахъ, ты дрянь, дрянь! — воскликнула Аграфена Степановна. — Совсмъ дрянь! Еще смешь попрекать атласами! Да разв это твое все? Это я въ приданое принесла. И диванъ атласный, и одяла шелковыя, и брилліанты по орху.

— Ну, — твое, допустимъ твое, — проговорилъ нсколько оскшимся голосомъ Потроховъ. — А кто тебя теперь въ теченіе трехъ лтъ замужества поитъ, кормитъ, одваетъ и обуваетъ?

— Десять тысячъ… Мои приданыя десять тысячъ, — отчеканила жена.

— Десять тысячъ ваши всего только четыреста рублей процентовъ вамъ даютъ въ годъ, а вы разв четыреста рублей стоите? Квартира, обдъ, ужинъ… удовольствія…

— Отъ тебя удовольствія? Какія такія удовольствія? Разв только пятокъ мандариновъ-то принесешь посл лавки да заварныхъ баранокъ? Экъ, расхвастался! Ты меня извелъ, жизнь у меня отнялъ!

— Позвольте! А платье-то на свадьбу къ Гаврюхинымъ? Вдь я за него полтораста рублей заплатилъ. А карета, перчатки, духи? А въ двухъ бенефисахъ нынче въ театр были, гд съ насъ семь шкуръ за мста сорвали? А-а-а… Ну, да что тутъ считать! — махнулъ Потроховъ рукой, — Надо ужинать идти. Я цлый день въ лавк на ногахъ, такъ проголодался. Длать нечего. Пойду одинъ сть. А вы, авось, прочванитесь.

Онъ ушелъ въ столовую. Но жена не прочванилась и не пришла къ нему. Ему пришлось пость одному. Онъ взялъ стаканъ чаю и вернулся въ спальню.

— Куда-же это ты сбиралась ухать-то? — мягко спросилъ Потроховъ жену, подсаживаясь къ переддиванному столику, на которомъ горла лампа подъ желтымъ шелковымъ абажуромъ.

— Къ чорту на рога! — раздраженно закричала она ему.

— Хорошее и почетное мсто для образованной жены коммерсанта, которая въ гимназіи училась.

Она поправилась на диван, сверкнула глазами и спросила:

— Ты дразнить меня сюда пришелъ, что-ли? Такъ отправляйся къ себ въ кабинетъ на счетахъ щелкать, а меня оставь въ поко. Спальня моя.

— Врешь. Какъ твоя, такъ и моя. Ну, да что объ этомъ говорить! Я тебя серьезно спрашиваю: куда-же ты сбиралась узжать? Къ маменьк, что-ли?

— Какъ возможно къ намъ! — воскликнула теща. — Да разв папенька это допуститъ? Ни въ жизнь не допуститъ. На два дня не приметъ, если узнаетъ, что отъ мужа, не спросясь, ушла.

— Въ гостиницу я уду, въ меблированныя комнаты, а вовсе не къ вамъ, — проговорила Аграфена Степановна.

— Глупая, да вдь въ гостиниц-то прописаться надо, въ гостиниц-то или въ меблированныхъ комнатахъ сейчасъ отъ тебя паспортъ потребуютъ, а гд онъ у тебя? — старался пояснить ей мужъ.

— Вы обязаны дать мн паспортъ.

— Нтъ, не обязанъ, — покачалъ головой Потроховъ.

— Ну, я судиться съ тобой буду. Адвоката себ возьму.

— Охо-хо! А пока до судбища-то дойдетъ, гд тебя безъ паспорта держать будутъ?

— Полиція мн на короткій срокъ свидтельство выдастъ. Я знаю… я по Марь Семеновн Голубковой знаю. Когда она ушла отъ мужа, ей полиція паспортъ дала.

— А! Вотъ что! Такъ это тебя Голубкова надоумила? Будемъ знать. И какъ только эта гостья у насъ появится — сейчасъ ее за хвостъ да палкой…

— Не придется, — отвчала жена. — Ты завтра въ лавку, а я вонъ изъ дома…

— Господи, что я слышу! Какія я рчи слышу! — плакалась теща Прасковья Федоровна, — И это при родной-то матери! Слышишь, Груша, ты дождешься, что я сейчасъ за отцомъ твоимъ поду и привезу его сюда, — строго сказала она.

— И отецъ ничего не подлаетъ. Ужъ ежели я ршилась, то ршилась… — твердо стояла на своемъ Аграфена Степановна.

Потроховъ измнился въ лиц и пожалъ плечами. Онъ чувствовалъ, что жена говоритъ серьезно, сталъ бояться, что она выполнитъ свою угрозу, и попробовалъ идти на сдлку.

— Грушенька, да неужели это все только изъ-за того, что я не прихожу домой изъ лавки обдать? — спросилъ онъ съ тревогой въ голос.

— Тутъ много есть, — былъ уклончивый отвтъ.

— Если теб нужно, чтобы я обдалъ съ тобой, я съ завтраго-же буду приходить изъ лавки.

— Теперь поздно. Я ршилась.

— Ршеніе можно и отмнить. Если мало теб обда, я и по праздникамъ могу оставаться дома.

— То-есть это на два, на три дня, а потомъ опять за старое? Не желаю.

— Да не упрямься-же, Груша, не упрямься. Видишь, онъ на все согласенъ… — уговаривала ее мать.

— Надуетъ. Какъ это онъ съ лавкой разстанется? А приказчики три рубля утянутъ?

— Грушенька! Если хочешь, то послзавтра даже въ театръ подемъ, — предложилъ мужъ.

— Мирись, — сказала мать. — Видишь, какой Николай Емельянычъ добрый.

— Какой онъ добрый! Онъ просто скандала боится.

— Такъ какъ-же, Груша? Мн пора домой хать.

Мать поднялась съ кресла.

— Вы и позжайте. Я васъ не задерживаю.

— Да не хотлось-бы мн узжать, пока вы не помиритесь. Вдь я ночь спать не буду.

— Не могу я съ нимъ помириться!

Мать, охая и ахая, расцловалась съ дочерью и зятемъ, и ухала домой.

Аграфена Семеновна, дабы не разговаривать съ мужемъ, легла на диван внизъ лицомъ. Онъ подслъ къ ней на диванъ. Она лягнула его ногой.

— Не можешь все еще уходиться? Закусила удила? Ну, подождемъ…

Потроховъ удалился въ кабинетъ, раскрылъ торговую книгу и сталъ щелкать на счетахъ.

Черезъ полчаса онъ пошелъ обратно въ спальню къ жен, но спальня оказалась запертой на замокъ.

— Груша! — крикнулъ онъ. — Отвори!

Отвта не послдовало.

Потроховъ стучался долго. Жена не отворила ему.

Потрохову пришлось спать въ кабинет.

Потроховъ всталъ, какъ и всегда, чтобы, напившись кофе, идти къ себ въ лавку. Въ столовой пыхтлъ самоваръ, стоялъ кофейникъ, но жена не выходила изъ спальни, и спальня была заперта.

Онъ постучался въ дверь и какъ можно боле ласковымъ голосомъ крикнулъ жен:

— Грушенька, съ добрымъ утромъ! Вставать, милочка, пора! Девятый часъ. Самоваръ на стол.

Въ отвтъ послышался голосъ жены:

— Я спать хочу! Съ самоваромъ можешь одинъ возиться.

Потроховъ подумалъ: «все еще того… дуется… И сонъ не подйствовалъ».

Выпивъ стаканъ кофе, онъ опять стукнулъ въ дверь и крикнулъ:

— Мн въ лавку уходить надо, но…

— Ну, и проваливай! — отвчала изъ-за двери жена.

— Да дло-то не въ этомъ. А передъ уходомъ въ лавку, я хотлъ посовтоваться съ тобой, что намъ взять на завтра въ театръ — два кресла или ложу.

— Что хочешь, то и бери. А мн никакого театра не надо.

«Не сдается, не сдается. Все еще грызетъ удила», — опять подумалъ онъ, умолкъ, въ лавку идти медлилъ, отдалъ ключи отъ лавки приказчикамъ и ждалъ, когда жена выйдетъ изъ спальни.

Пробило девять, а жена все еще не показывалась изъ спальни. Часовая стрлка передвинулась къ половин десятаго, и Потроховъ былъ какъ на иголкахъ. И съ женой ему увидться хотлось, да и въ лавку нужно было идти. Въ десять часовъ утра онъ назначилъ придти въ лавку агенту заграничнаго торговаго дома Мертингъ и сынъ, чтобъ сдлать ему заказъ на товаръ. Агентъ былъ прізжій и сегодня собирался ухать въ Москву за заказами.

Потроховъ вздыхалъ.