Читаем В движении вечном онлайн бесплатно
…Словно издалека откуда-то, исподволь, язычком щекотливым и робким проступила украдкой истома. Легкая изначально, она, между тем, нарастала наплывчато, полонила собой неприметно, лукаво — покрывая испариной неторопливо, задыхаясь в лицо на ходу с равнодушным упрямством, ступая тишком, черной тучей свинцовой след в след нависая вприглядку угрюмо… Как вдруг охватила внезапно, нахлынула, выплескивая через край, в раз овладела им всем, всей его сущностью.
«Вырваться, вырваться… всласть распрямиться всецело, решительно».
Так душным днем в электричке набитой, сальной, сытым змеем с ленцою ползущей по рельсам чугунным уныло, неспешно…
Он встрепенулся, рванул, устремившись отчаянно, и только с жаром липучим отрывисто брызнуло кропотливо увитое тело. Заморщинев на-тужно, багрово, полоснул тишину наугад безутешным надрывом… И, как глоток упоительный, свежий — материнской любви шелковистое пламя, снизойдя, прикоснулось ладонью лучистой, лепестком-незабудкою первой весны.
С каких лет мы себя помним?
С двух-трех… ну четырех, обычно. И когда Игнат порой в разговоре простом компанейском вдруг скажет (не без претензии на ори-гинальность, разумеется), что помнит себя даже с самых первых дней своих, ему, конечно же, не верят.
Но это и вправду так.
Как наяву перед ним, к примеру, и победные вскрики, блеск глаз, торжество и усмешки вокруг, когда он впервые, держась несмело слабенькой ручкой за скользкие стены, одолел вкруговую успешно огромную зальную комнату. Прекрасно помнит он и свои чувства в те самые мгновения, это были чувства человека, совершившего вдруг что-то грандиозное… И, словно в порыве вдохновения неудержимом, он вновь триумфально исполнил тот памятный круг, чтобы снова услышать победные вскрики, чтобы снова увидеть в глазах торжествующих блестящее восхищение своим подвигом.
Слова свои первые он тоже хорошо помнит.
Мать мелодично в напев, по слогам повторяясь, выговаривала самое простенькое, а он, неотрывно внимая, вглядываясь пристально в четкую мимику ее губ, наподхват повторял вслед за ней эти нехитрые звуки.
— Молодец… молодчина! — говорила она в тот день, ее глаза лучи-лись счастливой и словно удивленной немного усмешкой.
Из ниоткуда комочком горластым продравшись вслепую, внезапно, нечаянно, и в никуда в тот же миг невзначай ускользая — мы с первых дней как в лесу незнакомом, до странности дивном, внимая пытливо, в оглядке растерянной…
И все те бесконечные вопросы, которые задавал Игнат взрослым в свои первые годы, касались непосредственно как раз того, что он наблюдал вокруг. А интересовало его все, он спрашивал обо всем, только вот на очень немногие вопросы взрослые ему могли ответить.
— Что это? — спрашивал он снова мать, показывая ладошкой на незнакомое дерево.
— Дерево.
— Так и то дерево, так ведь?
— Так то березка… а это каштан.
— А почему то «березка», а это «каштан»?
— Потому, что названия такие.
— А почему названия такие?
— Потому… потому-у… потому что назвали так.
— А почему, почему назвали так?
— Почему-почему… да потому! — в конце концов, перебивала мать решительно. — Отстань, почемучка, не задавай глупых вопросов.
Последнюю фразу мать всегда выговаривала совершенно не так, как прочие. Последнюю фразу она выговаривала всегда, словно заучено, скороговоркой привычной, словно она уже не раз прежде говорила или слышала ее. Тогда Игнат еще не знал, как отличить вопросы «глупые» от разумных и правильных, поэтому все его любопытство безмерное неизменно заканчивалось именно этой фразой, сказанной матерью так, или иначе в зависимости от настроения.
Читать он научился задолго до школы. Вскоре даже опережал мать, когда она, держа в руках тоненькую книжечку, водила терпеливо согнутым пальцем по раздельным слогам.
— Молодец… молодчина! — снова раз за разом выговаривала мать улыбчиво, но теперь Игнат уже и сам про себя удивлялся: «И чему так радоваться, я же запросто!»
Очень даже запросто теперь он мог и выучить коротенькое стихотво-реньице наизусть, а потом прочитать перед новогодней елкой.
Новогодние праздники!
В детстве они всегда были самыми памятными, самыми ожидаемыми, совершенно непохожими на праздники другие, пролетавшие по обыкновению совсем незаметно, как наскоро за один-единственный день… Дед Мороз, Снегурочка, конфетти, душистая нарядная елка… и подарки, подарки! Сначала у отца на работе в просторном фойе поликлиники, потом в школе, потом не раз еще в гостях у друзей и знакомых, и, наконец, елка всегда самая памятная — дома… Словно радушно, приветливо распахивались настежь, расписные морозцем ядреным, широкие двери в чудесную зимнюю сказку, которая повторялась день за днем снова и снова… И пусть бы всегда.
Снегурочка объявляла, а дед Мороз легонько подхватывал Игната на высокий, разукрашенный гирляндами стул у самой елки. Волнуясь, но всегда четко, уверенно декламировал он наизусть несколько новогодних куплетов и под аплодисменты с подарками в руках торжественно шествовал к друзьям под восторженный шепот:
— Четыре годика всего… Вишь молодец, молодчина какой!
Дома у них была неплохая библиотека, которая едва умещалась за прозрачными стеклами тогда еще новенькой, изготовленной из темного полированного дерева, широкой мебельной стенки. Игнат давно заприметил там самый толстый затрепанный роман, название которого также заинтересовало его чрезвычайно. Первым словом в нем было такое интригующее слово «битва».
— О, читать уже умеешь! А что ты читаешь? — часто спрашивали тогда взрослые.
— Стишки, сказки, — в ответ.
Ну и что?
И что тут такого, стихи и сказки все ребятишки читают. А вот назови он только этот роман!
С энтузиазмом Игнат взялся за работу. Однако толстая книжка с первой же страницы начиналась уж слишком дотошными, слишком затянутыми для его неугомонного детского темперамента подробными описаниями. Битвами-приключениями здесь поначалу и не пахло. Спустя немного времени маленький читатель вдруг обнаруживал, что, продви-гаясь глазами по мелким строчкам по-прежнему, он наяву где-то очень далеко от их сути… Промусолив, все-таки, еще с недельку шершаво потрепанные желтоватые страницы, Игнат в конце концов затолкал решительно надоевшего толстяка в самый темный закуток мебельной стенки, чтобы даже и не вспоминать больше про такую вот неудачу.
Считать Игнат также научился довольно рано. Еще в школу не пошел, а уже свободно мог досчитать хоть до миллиона.
— Глянь-ка, сын, книги. Учиться скоро по ним будешь, — улыбаясь, сказала мать однажды.
Она показала ему «Букварь» и «Арифметику». Игнат ухватился жадно, разглядывая внимательно ярко разрисованные страницы… и чуть не плача. Школа представлялась ему тогда чем-то необычайно интересным, загадочным, сложным, а тут были всего лишь давно знакомые «1+1», «А-а», «У-у» и «Мама мыла раму»…
Только писать он тогда еще не напрактиковался так, чтобы было аккуратно и достаточно быстро, поэтому с письменными заданиями поначалу были наибольшие проблемы. Чтобы добиться на уроках наивыс-ших в то время «пятёрок» приходилось дома вечерами упорно, старательно выводить каждый значок, каждую буковку… Зато по устным предметам для него словно и не было домашних заданий, он и так все знал вперед на два года.
— Игнат, ты спросил бы у мамы… И где это она себе такого мальчика купила? — после блестящего ответа спросила однажды учи-тельница.
Уже в годах по возрасту, она внешне напоминала ту суровую женщину с известного военного плаката «Родина-мать зовет!». Словно в шутку с улыбкой она спросила, но и вздохнула тотчас же. Ее сын, высокий, худой и сутулый, с непомерно большой головой, которая даже слегка покачивалась при ходьбе, учился где-то в спецшколе.
В конце своей первой учебной четверти, по дороге домой Игнат повстречал случайно дружка своего лучшего Витьку.
— Ну-ка, ну-ка хвались, и чего там тебе понаставили? — поинтересовался он живо. — Дневничок дай-ка глянуть!
И минутку спустя уже восклицал задорно и громко:
— Арифметика пять! Чтение пять! Письмо, рисование… и тут по пятерочке! Ну ты и молоток, мне б хоть одну на похвалку отзычил…
И уже тогда наблюдал Игнат изредка где-то там, в своем внутреннем «я» удивительную, странную перемену. Нечто похожее происходит, когда вглядываешься пристально в незнакомую стереограмму: неким скачком мгновенным и невразумительным взгляд переносит сознание, словно в другое совсем, «параллельное измерение» и… и через еще мгновенье назад плоский однообразный узор-орнамент вдруг восстает величаво и явственно живая объемная картина.
Происходило это чаще всего на уроке, когда учительница, только-только закончив опрос домашнего, начинала рассказывать что-то новое, скучное, сложное. Как хорошо в такие минуты просто перевести дух, расслабиться, отдаться всецело беззаботным, прозрачно мелькающим туда-сюда невесомым мыслям… И тоже вдруг — мгновенный переход, и ты уже — как бы и не ты, а словно чужой некто, в раздумье флегматичном наблюдающий за происходящим извне, издалека откуда-то:
«Я»…
Этот мальчуган худощавый на крайней «камчатке», задумчивый, с лицом бледным и очень знакомым: «Я».
А вон тот впереди за первой партой малышок белобрысый, стриженный коротко, уши торчком… тоже не слушает, улыбается чуть заметно… Он.
«Я»… «Он».
А ведь «Он» для него это «Я»… кто… или что «Я»?
Почему?
Почему… почему мое «Я» — на «камчатке», а его на скамье впереди? Почему не обратно, положим… или не в правом ряду?
И почему здесь?
Почему здесь именно, в этом месте Вселенной бездонной?.. Ведь, пишут, есть и другие Миры… Почему именно здесь на планете родной, в этом тихом поселке забытом, глухом, на краю пущи дремучей, в этой школе-избушке невзрачной… Это же так прекрасно, наверное, жить в столице огромной и славной…
И почему сейчас?
Почему сейчас именно, а не сто лет… до? Или… тысячу?… или миллион?
Или… после?
В пещере каменной, в замке роскошном, или… в чем? в чем будут жить через тысячу лет?
Но «до» и «после» было и будет, а «Я»?.. Было ли где-то и будет ли где?
И почему я…
— Горанский! — врывается хлестко и властно извне знакомый строгий голос. — Опять ты в облаках паришь высоких?
… И все эти «Я», «Он», «Кто» и «Почему» исчезают так же внезапно, как и возникли, растворяясь бесследно где-то в навсегда ускользающих, затерянных в вечности молекулах времени.
Еще задолго до школы Игнат много слышал, что ему выпало счастье появиться на свет в великой и могучей стране, где все, что ни есть вокруг «разумно и правильно». То же с первых дней говорили и учителя в школе, говорили так часто и уверенно, что им было нельзя не верить… И уже задолго до школы Игнат твердо знал, что всю многовековую летописную историю его родной страны можно отчетливо разделить на два особых и совершенно разных периода: до революции и после нее.
До революции были «бедные», простые и честные люди — «народ»; и были еще немногие, «богатые», которые этот народ обирали-грабили и не давали ему быть счастливым:
— такие вот, хорошо понятные ему стихотворные строчки из учебника «Родная литература» учил Игнат наизусть однажды.
Но в эпохальном революционном октябре 1917-го народ изгнал из страны навсегда или уничтожил богатых. Были еще после того огромные трудности в стране (голод, разруха, гражданская война), которые, однако, успешно преодолели, была и героическая победа в войне Великой Отечественной — и все это в итоге лишь доказало окончательно «верность и единственность навсегда избранного пути».
И вот теперь со всех двенадцати часовых поясов его необъятной страны громогласно слетались триумфальные вести о все новых и новых грандиозных свершениях, подвигах, небывалых трудовых достижениях, везде и во всем… Казалось, еще чуть-чуть и наступит, наконец, то, к чему так самозабвенно стремятся в этой удивительной стране с названием звонким Советский Союз, наступит, наконец, то, после чего уже так просто и не скажешь: а к чему же теперь стремиться дальше?
И называется эта единая, заветная цель тоже одним-единственным словом — коммунизм.
— А что такое коммунизм? — спросили однажды в классе у первой учительницы.
— Коммунизм?..
Тут она словно призадумалась немножко, но в итоге ответила как-то привычно:
— Коммунизм… коммунизм — это когда от каждого по способ-ностям, а каждому по потребностям.
Все же, взглянув пытливо на недоуменно застывшие личики своих первоклашек, попробовала разъяснить им попроще:
— Ну, работать тогда будут лучше. Много! Много лучше, чем теперь. А если что-то понадобилось, то… то просто пошел и взял.
— А где? И взял… где? В магазине разве? — раздалось сразу отовсюду звонкими голосками.
— Ну, небось, найдут тогда где! — отвечала с улыбкой учительница, словно как раз именно эту проблему разрешить весьма просто.
— А если нету копеек?
— А вот это и не важно, как раз. Как раз никаких копеек при комму-низме и не будет.
— Как это?
— А вот так! При коммунизме денег не будет вовсе. Ни копеек, ни рублей, все! Все-все будет бесплатно.
— Все-все?
— Все-все!
— И даже мороженое?
— И даже мороженое! — снова заулыбалась учительница.
— О-о-о! — отозвалось тот час же вновь восторженно фальцетным многоголосьем в классе. — А когда, когда же его построят?
— Скоро, скоро! — тот час же и скороговоркой задорной отвечала она.
Она отвечала скороговоркой задорной и словно бы в тон их радостному оживлению, но погодя совсем немного, после того, как первоклашки слегка поутихли, прибавила уже совершенно другим тоном. Прибавила протяжно и вдумчиво, отведя посерьезневший взгляд куда-то в сторону крохотных заснеженных окон их старенькой школы-избушки. Словно и не для них вовсе сказала, так что услышали ее в классе очень немногие:
— Ско-о-ро… Скоро и сами, ребятки… И не оглянетесь как ско-ренько.
И показалось тогда определенно Игнату, будто она сейчас что-то очень давнее вспомнила.
Вспомнил и он, разговор этот, только много позже, лет через восемь.
В тот еще снежный по-зимнему мартовский вечер они возвращались в поселок с районных соревнований по хоккею. Ехали всей командой в своем родном школьном «пазике» после триумфальных побед во всех матчах. Эйфория царствовала в тесноватом салоне автобуса, шутки, песни и смех не утихали ни на минуточку.
