Читаем В движении вечном (СИ) онлайн бесплатно
ТОМ I
КНИГА ПЕРВАЯ
НЕЗНАКОМЫЙ ЛЕС
ГЛАВА ПЕРВАЯ
"Я..."
...Словно издалека откуда-то, исподволь, язычком щекотливым и робким проступила украдкой истома. Легкая изначально, она, между тем, нарастала наплывчато, полонила собой неприметно, лукаво -- покрывая испариной неторопливо, задыхаясь в лицо на ходу с равнодушным упрямством, ступая тишком, черной тучей свинцовой след в след нависая вприглядку угрюмо... Как вдруг охватила внезапно, нахлынула, выплескивая через край, враз овладела им всем, всей его сущностью.
"Вырваться, вырваться... Всласть распрямиться всецело, решительно".
Так душным днем в электричке набитой, сальной, сытым змеем с ленцою ползущей по рельсам чугунным уныло, неспешно.
Он встрепенулся, рванул, устремившись отчаянно, и только с жаром липучим отрывисто брызнуло кропотливо увитое тело. Заморщинев натужно, багрово, полоснул тишину наугад безутешным надрывом... И, как глоток упоительный, свежий -- материнской любви шелковистое пламя, снизойдя, прикоснулось ладонью лучистой, лепестком-незабудкою первой весны.
С каких лет мы себя помним?
С двух-трех, ну четырех, обычно. И когда Игнат в разговоре простом компанейском вдруг скажет (не без претензии на оригинальность, разумеется), что помнит себя даже с самых первых дней своих, ему, конечно, не верят.
Но это и вправду так.
Как наяву перед ним и победные вскрики, блеск глаз, торжество и усмешки вокруг, когда он впервые, держась несмело слабенькой ручкой за скользкие стены, одолел вкруговую успешно огромную зальную комнату. Прекрасно помнит он и свои чувства в те самые мгновения, это были чувства человека, совершившего вдруг что-то грандиозное... И, словно в порыве вдохновения неудержимом, он вновь триумфально исполнил тот памятный круг, чтобы снова услышать победные вскрики, чтобы снова увидеть в глазах торжествующих блестящее восхищение своим подвигом.
Слова свои первые он тоже хорошо помнит. Мать мелодично, в напев, по слогам повторяясь, выговаривала самое простенькое, а он, неотрывно внимая, вглядываясь пристально в мимику губ, наподхват повторял вслед за ней эти нехитрые звуки.
-- Молодец...молодчина! -- говорила она в тот день, ее глаза лучились счастливой и словно удивленной немного усмешкой.
Из ниоткуда комочком горластым продравшись вслепую, внезапно, нечаянно, и в никуда в тот же миг невзначай ускользая -- мы с первых дней как в лесу незнакомом, до странности дивном, внимая пытливо, в оглядке растерянной...
И все те бесконечные вопросы, которые задавал Игнат взрослым в свои первые годы, касались непосредственно того, что он наблюдал вокруг. А интересовало его все, он спрашивал обо всем, только вот на очень немногие вопросы взрослые могли ему внятно ответить.
-- Что это? -- спрашивал он снова мать, показывая ладошкой на незнакомое дерево.
-- Дерево.
-- Так и то дерево.
-- Так то березка. А это каштан.
-- А почему то "березка", а это "каштан"?
--- Потому что названия такие.
--- А почему названия такие?
-- Потому-у... потому, что назвали так.
-- А почему, почему назвали так?.. А разве иначе нельзя? А почему?
-- Почему-почему... да потому! -- в конце-концов, обрывала мать решительно. -- Отстань почемучка, не задавай глупых вопросов.
Последнюю фразу мать всегда выговаривала совершенно не так, как прочие. Последнюю фразу она выговаривала всегда словно заучено, скороговоркой привычной, словно не раз прежде говорила или слышала ее. Тогда Игнат еще не знал, как отличить вопросы "глупые" от разумных и правильных, поэтому все его любопытство безмерное неизменно заканчивалось именно этой фразой, сказанной матерью так или иначе, в зависимости от настроения.
Читать он научился задолго до школы. Вскоре даже опережал мать, когда она, держа в руках тоненькую книжечку, неторопливо водила согнутым пальцем по раздельным слогам.
-- Молодец, молодчина! -- снова раз за разом выговаривала мать улыбчиво, но теперь Игнат уж и сам про себя удивлялся: "И чему здесь радоваться, я ведь запросто!"
Очень даже запросто теперь он мог выучить коротенькое стихотворение наизусть, а потом прочитать перед новогодней елкой. Новогодние праздники! В детстве они всегда были самыми памятными, долгожданными, совершенно не похожими на другие праздники, пролетавшие по обыкновению совсем незаметно, как наскоро, за один день. Дед Мороз, Снегурочка, конфетти, душистая нарядная ёлка, и подарки, подарки! Сначала у отца на работе в просторном фойе поликлиники, потом в школе, потом в гостях у друзей и знакомых, и, наконец, всегда самая памятная елка -- дома. Словно радушно, приветливо распахивались настежь, расписные морозцем ядреным, широкие двери в чудесную зимнюю сказку, которая повторялась снова и снова... И пусть бы всегда.
Снегурочка объявляла, а дед Мороз легонько подхватывал Игната на высокий, разукрашенный гирляндами стул у самой елки. Волнуясь, но всегда четко, уверенно декламировал он наизусть несколько новогодних куплетов и под аплодисменты с подарками в руках торжественно шествовал к друзьям под восторженный шепот:
-- Четыре годика всего. Вишь молодчина какой!
Дома у них была неплохая библиотека, которая едва умещалась за прозрачными стеклами тогда еще новенькой, изготовленной из темного полированного дерева, мебельной стенки. Игнат давно заприметил там толстый затрепанный роман, название которого также заинтересовало его чрезвычайно. Первым словом в названии было такое интригующее слово "битва".
-- О, читать уже умеешь! А что ты читаешь? -- часто спрашивали тогда взрослые.
-- Стишки, сказки, -- в ответ.
Ну и что?
Стишкии и сказки все ребятишки читают. А назови он только этот роман!
С энтузиазмом Игнат взялся за работу. Однако толстая книга с первой же страницы начиналась дотошными, слишком затянутыми для его неугомонного детского темперамента подробными описаниями. Битвами-приключениями здесь поначалу даже и не пахло. Спустя немного времени маленький читатель вдруг обнаруживал, что, продвигаясь глазами по мелким строчкам по-прежнему, он наяву уже далеко от их сути. Промусолив, однако, с недельку шершаво потрепанные желтоватые страницы, Игнат в конце концов затолкал решительно надоевшего толстяка в самый темный закуток мебельной стенки, чтобы даже и не вспоминать больше про такую неудачу.
Считать Игнат также научился довольно рано. Еще в школу не пошел, а уже свободно мог досчитать хоть до миллиона.
-- Глянь-ка, сын, книги. Учиться скоро по ним будешь, -- улыбаясь, сказала мать однажды.
Она показала ему "Букварь" и "Арифметику". Игнат ухватился жадно, разглядывая внимательно ярко разрисованные страницы... и чуть не плача. Школа представлялась ему тогда чем-то необычайно интересным, загадочным, сложным, а тут были лишь первые цифры до десяти, "А-а", "У-у" и "Мама мыла раму".
Только писать он тогда еще не напрактиковался аккуратно и скоро, поэтому с письменными заданиями поначалу были наибольшие проблемы. Чтобы добиться на уроках желанных и высших "пятёрок" приходилось вечерами упорно, старательно выводить каждый значок, каждую буковку. Зато по устным предметам для него словно не было в портфеле домашних заданий, он и так все знал наперед на два года.
-- Игнат, ты спросил бы у мамы. И где это она себе такого мальчика купила? -- после блестящего ответа спросила однажды учительница.
Уже в годах по возрасту, она внешне напоминала ту суровую женщину с известного военного плаката "Родина-мать зовет!". Словно в шутку с улыбкой она спросила, но и вздохнула сейчас же. Ее сын, высокий, худой и сутулый, с непомерно большой головой, которая даже слегка покачивалась при ходьбе, учился где-то в спецшколе.
В конце первой учебной четверти по дороге домой Игнат повстречал случайно дружка своего лучшего Витьку.
-- Ну-ка хвались, и чего там тебе понаставили? -- поинтересовался он живо. -- Дневничок дай-ка глянуть.
И минутку спустя он уже восклицал задорно и громко:
-- Арифметика пять! Чтение пять! Письмо, рисование... и тут по пятерочке! Ну ты молоток, мне б хоть одну на похвалку отзычил...
* * *
И уже тогда наблюдал Игнат изредка где-то там, в своем внутреннем "я" удивительную, странную перемену. Нечто подобное происходит, когда вглядываешься пристально в незнакомую стереограмму: неким скачком мгновенным и невразумительным взгляд переносит сознание в совершенно иное, "параллельное" измерение, и через, еще мгновенье назад, плоский однообразный узор-орнамент вдруг восстает величаво и явственно живая объемная картина.
Происходило это чаще всего на уроке, когда учительница, закончив опрос домашнего, начинала рассказывать что-то новое, скучное, сложное. Как хорошо в такие минуты просто перевести дух, расслабиться, отдаться всецело прозрачно мелькающим невесомым мыслям. И тоже вдруг! -- мгновенный уход за незримую грань зазеркалья, и ты уже как бы не ты, а некто другой, в раздумье флегматичном наблюдающий за происходящим извне, словно издалека откуда-то.
"Я".
Этот худощавый мальчуган на крайней "камчатке" с лицом бледным и очень знакомым..."Я".
А вон тот впереди за первой партой малышок белобрысый, стриженный коротко. Тоже не слушает, улыбается чуть заметно... Он.
"Он"..."Я".
А ведь "Он" для него -- это "Я".
Кто... или что "Я"?
Или после?
В пещере каменной, в замке роскошном... а в чем? В чем будут жить через тысячу лет?
Но "до" и "после" было и будет, а "Я"? --- было ли где-то и будет ли где?
И почему я...
-- Горанский! -- врывается хлестко и властно знакомый строгий голос. -- Опять ты в облаках паришь высоких?
... И все эти "я", "он", "кто", "что" и "почему" исчезают также внезапно, как и возникли, растворяясь бесследно где-то в затерянных в вечности молекулах времени.
ГЛАВА ВТОРАЯ
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ
1
Заветная цель
Еще задолго до школы Игнат много слышал, что ему выпало счастье появиться на свет в великой и могучей стране, где все, что ни есть вокруг "разумно и правильно". То же с первых дней говорили и учителя в школе, говорили так часто и уверенно, что им нельзя было не верить. И уже задолго до школы Игнат твердо знал, что всю многовековую летописную историю его родной страны можно строго разделить на два особых и совершенно разных периода, до Октябрьской революции и после нее.
До революции были "бедные", простые и честные люди --- "народ", и были еще немногие, "богатые", которые этот народ обирали-грабили и не давали ему быть счастливым:
От колыски до могилы вытискали соки,
Кровь пили, тянули жилы каты-кровосмоки...
-- такие вот, хорошо понятные ему стихотворные строчки из учебника "Родная литература" учил Игнат наизусть однажды.
Но в революционном октябре 1917-го народ изгнал из страны или уничтожил богатых. Были после того огромные трудности (голод, разруха, гражданская война), которые, однако, успешно преодолели, была и героическая победа в Великой Отечественной войне -- и все это в итоге лишь доказало окончательно "верность и единственность навсегда избранного пути".
И вот теперь со всех двенадцати часовых поясов его необъятной страны громогласно слетались триумфальные вести о новых и новых грандиозных свершениях, подвигах; казалось еще немного, еще чуть-чуть, и наступит, наконец то, к чему так самозабвенно стремятся в этой удивительной стране с названием звонким Советский Союз, наступит, наконец, то, после чего уже так просто и не скажешь: а к чему же теперь стремиться дальше?
И называется эта единая цель тоже единственным словом -- коммунизм.
-- А что такое коммунизм? -- спросили однажды в классе у первой учительницы.
-- Коммунизм?..
Тут она словно призадумалась коротко, но в итоге ответила как-то уж очень привычно:
-- Коммунизм -- это когда от каждого по способностям, а каждому по потребностям.
Однако, взглянув на недоуменно застывшие лица своих первоклашек, попробовала разъяснить им попроще:
-- Ну, работать тогда будут лучше. Много, много лучше, чем теперь. А если что-то понадобилось, то просто пошел и взял.
-- А где... и взял? В магазине, разве? -- раздалось сразу несколькими звонкими голосками.
-- Ну, небось, найдут тогда где! -- отвечала с улыбкой учительница, словно как раз эту проблему разрешить очень просто.
-- А если нету копеек?
-- А вот это и неважно. Как раз никаких копеек при коммунизме не будет.
-- Как это?
-- А вот так! При коммунизме денег не будет вовсе. Ни копеек, ни рублей, все будет бесплатно.
-- Все-все?
-- Все-все!
-- И даже мороженое?
-- И даже мороженое! -- снова заулыбалась в ответ учительница.
-- О-о-о! -- отозвалось вновь восторженно фальцетным многоголосьем в классе. -- А когда, когда же его построят?
-- Скоро, скоро! -- тотчас скороговоркой задорной отвечала она.
Его первая учительница тогда отвечала задорно, улыбчиво, словно в унисон их радостному оживлению. Но погодя совсем немного, после того, как первоклашки слегка поутихли, она прибавила уже совершенно другим тоном. Она сказала протяжно и вдумчиво, отведя посерьезневший взгляд куда-то в сторону заснеженных окон их старенькой школы-избушки. Словно и не для них она тогда сказала, так что услышали ее в классе очень немногие:
-- Ско-о-ро...Скоро и сами, ребятки, не оглянетесь как скоренько.
И показалось определенно Игнату, будто она очень давнее вспомнила.
Вспомнил и он разговор этот, только много позже, лет через восемь.
