Читаем В долине белых черемух онлайн бесплатно

В предвечерней тайге вдруг стало тихо и глухо. Ни шелеста молоденьких листьев, ни восторженного пересвиста птиц, ни клокотанья весенних ключей, стремительно скатывающихся по каменистым желобам крутых распадков. Такая глухота в горах наступает перед самым закатом, словно и сопки, и деревья, и птицы напряженно следят, удачно ли приземлится солнце - этот красный парашютист.

Только зайца, щеголеватого после линьки в своем новом сером костюме, не тревожило это. Он лениво скакал из долины, где полакомился молодыми побегами иван-чая, к вершине каменистой сопки. Вскочив на плоский теплый валун, заяц погрел грудку и беспечно развалился, раскинув длинные задние лапы. Поглядывая на красный шар прищуренным глазом, он сладко позевывал маленьким смешным ртом. Ничего ему на свете не надо, только бы спокойно поспать на этой теплой шершавой плите…

Рядом с валуном тихо качнулась мохнатая ветка сизого стелющегося кедровника - стланика. Пегая волчица высунула острую морду и напружинила лапы, готовясь к прыжку. Сидевшая на сосне желна заметила хищницу, опрометью сорвалась с ветки и пролетела над зайцем так низко, что коснулась его крылом. Зайца как пружиной подбросило. Волчица от злости осклабила клыки и проводила желну ненавидящим взглядом. В следующее мгновение хищница оцепенела: не успел заяц сделать и десятка скачков, как что-то отбросило его на солончаковый плитняк. Инстинкт подтолкнул волчицу глянуть в сторону верхней тропы. Глаза ее встретились с холодными серыми глазами черного бородача. Прямо в переносицу волчице уставился темный смертельный глазок винчестера. Позади бородача седая горбатая старуха с трудом удерживала связку перепуганных оленей. Волчица растерялась, от страха у нее вздыбилась на загривке шерсть, лапы словно приросли к тропе, но выстрела не последовало. Волчица рванулась в сторону, прыгнула в колючие кусты и, обдирая пустые измусоленные соски, помчалась вниз по распадку.

- В другой раз под ноги не суйся, шалава,- погрозил вслед ей бородач и наставительно добавил:- Или не знаешь дороги к приисковому телятнику?

Бородач, не обращая внимания, что напуганные олени совсем измотали его немощную спутницу, медленно подошел к зайцу, поднял за лапы и полюбовался удачным выстрелом: метко посланная крупная пуля раздробила косому голову.

- Оставайся тута,- приказал бородач спутнице, но, заметив, что олени рвутся прочь, с издевкой проговорил: - Корячишься, как лягушка. Вяжи к кусту. Башки, што ли, нет у тебя, Варвара?

- Баска баска!-сердито выкрикнула горбатая, и ее желтое скуластое лицо исказилось гримасой ярости.- Сам ты, Баклан, баска нет! Один только борода вырастил.

Баклан взял ручищей оленя за рога, пригнул ему голову к земле и накрепко привязал к смолистому корневищу кедровника. Старуха сама справилась со своим учугом - ездовым оленем, замотав повод за другое корневище. Два других оленя, завьюченных тяжелыми кожаными тороками, были привязаны ременными поводками-алыками к седлам учугов.

Сняв с седла двух черных глухарей и присоединив к ним зайца, Баклан перекинул их через плечо и зашагал в сторону темного ущелья. Ровесник своей спутнице, он не походил на старика. В его дремучей бороде не светилось ни одной серебряной ниточки. Высокий, широкогрудый, он шел быстро, не сутулясь, размашисто шагая на ровных местах и смело сбегая под уклоны.

Горбатая жмурила свои вспухшие, без ресниц веки, стараясь разглядеть, куда направился Баклан, но напрасно: она была почти слепая. Только слух выручал. Вот и сейчас, когда солнце коснулось гребня горы и в тайге родилось вечернее эхо, Варвара чутко вслушивалась в мир звуков. Это просвистел крыльями табунок уток-мородушек, это барабанит стремительный ручей…

Из глубины долины доносятся отзвуки Золотореченского прииска. Варвара там ни разу не была. Почти полвека прячется она в тайге. Сначала совсем одна, потом появился Баклан. Скрежет драги или экскаватора в ее представлении не что иное, как рычание чудовищных зверей. Как-то лет тридцать назад - тогда глаза Варвары были еще зорки, как у орлицы,- над горами с громом пролетела краснокрылая птица. Варвара признала в ней железного ворона, прилетевшего из преисподней похитить ее. Упав на спину, она неистово отмахивалась руками и ногами, кричала самые страшные заклятия. Только заклятиями и спаслась… В допотопной линялой рубахе из выпоротков, в пыжиковых штанах и сыромятных ичигах, сейчас она сидела, сложив ноги калачиком, курила деревянную коротенькую трубку, часто и хрипло откашливаясь. По временам старуха вслушивалась в дальний рокот моторов и читала отрывки заклятий, чтоб не встретился на ее пути ни один такой чугунный медведь.

…В тенистом ущелье Баклан заметил оседланного вороного коня и сидевшего на камне человека в широкополой шляпе с опущенным темным накомарником.

- Здравия желаю, Начальник! - с явным недружелюбием пробасил Баклан и, бросив к ногам связку дичи, протянул свою грязную громадную лапу.

Тот, кого он назвал Начальником, не ответил на приветствие. Подмаргивая левым глазом (у него был тик), он сердитым тенорком спросил:

- Зачем стрелял?

- Зайца тебе подшиб. А что?

- Свяжешься с дураком - сам в дураки попадешь,- нервно вскочив и поддернув сползшие с толстого живота брюки, взвизгнул Начальник.- Вот хлынет вода в твою берлогу, тогда поумнеешь.

- В мою, можа, хлынет, можа, нет,- возразил Баклан, разглаживая окладистую черную бороду,- а в твою, чую, подпущают огонек… Но ты не пужайся. Поделишь свою тайну пополам - пущу в мою пещеру, не обижу, хоть сто годов живи…

- Гляди,- на плечо Баклана лег маленький, но тугой кулак. Начальник указал вниз, туда, где чуть в стороне от складских помещений перевалочной базы возвышалась над речным обрывом громадная лиственница.

Баклан взглянул без всякого интереса. Лиственница как стояла, так и стоит… Хоть бы ее громом разбило. Дурные воспоминания связаны у Баклана с этой таежной богатыршей, что уже лет триста красуется на тропе из сибирской тайги к восточному морскому побережью и с незапамятных времен считается у таежников священной. Здесь колчаковский полковник Ракитин чинил когда-то расправу над красными бойцами - колотушками дробил им руки и ноги. Сам Баклан дубинкой не размахивал, но и жалости не испытывал: одурманенный россказнями, он люто воевал против «большаков», к которым подался его младший брат. Да, раскололась тогда их семья…

В ту морозную ночь он по пьянке преподнес лиственнице щедрые дары - пять горстей золотых «николаевок» сыпанул, чтоб помогла добить «сатанинскую власть». А как вслед за полковником драпал под натиском красных обратно к морю, только плюнул в сторону «священной»: денег-то уже не соберешь, порты бы унести.

Недобрым прищуром скосились глаза у Баклана, глядевшего с горы на лиственницу.

- А чо? - столкнув с плеча руку Начальника, недоуменно прохрипел он.

- Теперь вижу - остарел ты! Не лучше своей слепой горбуньи стал,- съязвил Начальник.

Заходящее солнце бросило сквозь дальнюю седловину последний пучок лучей, позолотило лиственницу и все вокруг. И тут Баклан наконец разглядел под лиственницей палатку.

- Экспедиция готовится. Вверх по Ярхадане, слышал, пойдут. Понял, откуда вода в твою берлогу хлынет?

- Отговори, отступную дай!-выкрикнул ошарашенный новостью Баклан.

- Отступную… Эх, ты, дубовая голова,- безнадежно ответил Начальник. И прошептал, словно бы и деревья могли подслушать.- Один вроде податлив, да не в нем сила…

- Покупай! - рявкнул Баклан.- Иной раз и чирок могёт орлу шею свернуть!

- Не подумаю,- покачал головой собеседник.

- Жалеешь свои тратить - мои гроши бери.

- Да не в деньгах тут дело. Не подступишься к ним,- уже серьезно заговорил Начальник.- Главный у них - Белов, этакая комсомольская оглобля упрямая. Хоть целься ему из ружья в переносицу, не повернет обратно.

- Видали мы и таких!-угрожающе произнес Баклан и похлопал по винчестеру.

- Не скроешься. Разыщут,- отсоветовал Начальник и зашептал: - Они сушат дощаник над самым обрывом, да еще на кругляшах. Чуть бы подтолкнуть - щепок не соберут. Начнется волынка, глядишь, и разбредутся. Они-то не настоящие геологи, просто отпускники.

- Опять я должен свою дубовую башку совать?-в упор спросил Баклан.

- Пожалуй, лучше бы горбатой,- подумав, ответил Начальник,- она пошустрее тебя, подкрадется, как рысь…

- Кто на стрёме у них? - не поднимая головы, поинтересовался Баклан.

- Желторотый птенец охраняет,- бодро ответил Начальник.- Но учти: завтра утром отчаливают…

- Куда сгружать рыбу? - считая, что все решено, спросил Баклан.

- Сваливай хоть под корягу,- поморщился Начальник.- Не до этой гадости сегодня. С собой завьючьте всё, что в погребке припрятано,- указал он под куст ольхи и добавил: - Спирт, смотри, не распечатывай.

Сунув ногу в стремя, Начальник с трудом взгромоздился в седло, подождал, пока Баклан подаст зайца и, опустив черный накомарник, дернул поводья. Уже издали предупредил:

- Зимовье Игната обходи за сорок верст. А этих до скалы Тучэвула не трогай. Может, дальше Марлы не пойдут. Но уж потом действуй.

- Небось не кочерыжка у меня на плечах,- угрюмо процедил Баклан.

Зол Баклан и на Начальника, который так и не делится своей главной тайной, и на всю свою нескладную жизнь. Не вышла жизнь по его задумке. Другие больше грешны против власти, а живут в свое удовольствие. Хотя бы взять Начальника. Сын офицера-колчаковца, он семь раз сменил фамилию. В конце тридцатых годов сходил за инженера-геолога Волкова, теперь вот под новой фамилией живет не тужит, молодую жену-красавицу завел. Нет, несправедливо, досадовал Баклан, кто раньше как сыр в масле катался, тот и ноне… Его же, Баклана, как собаку, что вплелась хвостом в спицы колеса, крутит, крутит, и вырваться можно, только оттяпав хвост…

- Эх, жисть! - пробасил Баклан, и в его сузившихся глазах засветилась звериная ярость. Взглянув в сторону палатки под лиственницей, он зло выругался и погрозил кулачищем.- Ну, погодите, храпаилы! Не разминуться нам в тайге!

Кирька Метелкин бродил в сумерках белой ночи по краю обрыва, бесшабашно бил по струнам гундосой балалайки и звонко горланил озорные приискательские нескладушки. Вот уже неделю он караулит табор под лиственницей. Сергей Белов приезжал на велосипеде после работы, чтобы мастерить вместе с Кирькой дощаник, а к ночи катил обратно на прииск. Кирька же не отлучался, готовил снаряжение, конопатил и красил лодку, охранял мешки с мукой и сахаром, ящики с консервами.

Прозрачный сумрак ночи мягко кутал таежные чащи, впадины ключей и островерхие сопки, одетые бледно-желтым ягелем и мохнатым сизым кедровником. Кирька Метелкин, когда замолкала балалайка, слышал, как вверху, в недосягаемой высоте торжественно-тревожно вскрикивали журавли. Птицы спешили в родные края, к своим гнездовьям по берегам таежных рек и озер. Северная земля праздновала приход долгожданной весны.

Все это Кирьку не слишком трогало. По правде сказать, для него все времена года казались почти одинаковыми. Чем, например, плоха осень? Исчезает осточертевшее за лето комарье, появляются грибы, розовыми ковриками устилает склоны спелая брусника. И зима с ее морозищами и пушистыми снегами тоже хороша: то ли дело - промчаться в санках от прииска до прииска на резвом рысаке! Весна - тоже подходящая пора. А вот как относиться к лету, Кирька пока не решил: зеленое,красивое оно, да больно комарьем досаждает, одно спасение от гнуса - дымокуры. Потому-то и радость в сердце у Кирьки Метелкина не от этой прозрачной весенней ночи, не от половодья Ярхаданы, затопившей лесистую пойму от горы до горы. Радуется Кирька предстоящему походу к таинственным распадкам Туркулана, где скрыты удивительные клады. Не мог же он, сын потомственного старателя, усидеть на прииске, не попытать счастья - не найти своего заветного ручья, выстланного желтыми увесистыми самородками…

Парнишка то Садился на борт выкрашенного в голубой цвет дощаника с гордым именем «Альбатрос», то вновь широко вышагивал, выпятив подбородок, отчего казался сам себе выше, чуть не с долговязого Сергея Белова - начальника отряда таежных следопытов.

Под горой, на берегу Ярхаданы, белели тесовые крыши складских помещений перевалочной базы. Взглянув с перевала в другую сторону, где вилась по распадку узкая полоска мощеной дороги, Кирька угадывал сквозь туманную дымку свой Золотореченск. Прииск много лет гремел богатой добычей, но запасы золотоносных песков подходят к концу, а вокруг ничего хорошего геологи не открыли. Что ж, такова судьба многих приисков. Откочуют люди, сплавят по речке или перевезут на тракторах разобранные бараки, зарастут бывшие улочки и полигоны непроходимым фиолетовым иван-чаем…

Кирька Метелкин к этому привычен: на седьмом прииске пребывает он за свои восемнадцать весен. Он вырос в твердом убеждении, что если ты родился парнем, то обязан отыскивать свой золотой ключ. Одна беда: маловатый рост достался Кирьке по наследству. У Метелкиных даже обидная уличная кличка - Комарики. Зато гордится парень метелкинским характером, охочим до работы, цепким, как репей.

Кирька снял кепку, пощупал околыш. Его синие глазки хитро заулыбались. В околыше зашита завернутая в резину карта, добытая отцом под большим секретом у слепого старика копача, которому лет шестьдесят назад доверил ее за два фунта россыпи другой старик золотоискатель. На карте крестиком обозначен богатейший ключ. Только имени ключа и точного места не проставлено - по приметам надо установить его. Скорее бы в поход!

Кирька остановился перед могучей лиственницей, под которой лежало походное имущество и стояла палатка. Ствол лиственницы вздымался мощной темно-бронзовой колонной. Витые усыхающие ветви маячили на недосягаемой высоте. Со слов учителя истории Кирька знал, что под этой лиственницей стоял когда-то знаменитый мореход Беринг, что ею любовался возвращавшийся из кругосветного путешествия писатель Гончаров. Мимо лиственницы исстари пролегал зимник. Жители тайги считали лиственницу, пьющую своими корнями живую воду из земных глубин, священной. Ей, любимой дочери бога лесов Байаная, каюры и охотники приносили дары - вешали на ветви конский волос, костяные и деревянные фигурки, золотые монеты, ожерелья, цветные лоскуты. Проходили годы и десятилетия, сменялись века. Лиственница высоко подняла крону, красуясь необыкновенным нарядом. Но истлевали нитки, роняя ожерелья и золотые дукаты, ветер срывал атласные ленты. А когда лет двадцать назад здесь зародился прииск, озорные старательские мальчишки сняли с веток занятных идольчиков и приспособили их вместо шахматных фигур. Но топор старателя пощадил красавицу тайги, хотя все вокруг срублено на пожоги. Теперь неподалеку от лиственницы маячат лишь юные маленькие рощицы.