Читаем В четыре руки онлайн бесплатно

***

В тёмно-синем крыле воронья утонула озимь,

тёмно-серым дождём в окошко стучится беда,

в тёмно-грязных разводах на улицах скользких вода;

снятся нищие, неба просят.

***

Одним объяты одеялом,

крыло к крылу стрижами ввысь.

И все движенья повторял их

попарно сложенный сервиз.

***

У Хлебникова вывернутый дар,

как наволочка звонкая до дыр;

в стихах, как в перьях.

Словно в птичий мир

исчез, Божественное пробормотав.

***

Завис, зимы последний свидетель,

лист – ветошью грязной в обнове –

вцепился в ветку и держится еле,

как жизнь, прожитая на честном слове.

***

А время ужато

до чёрточки малой,

связующей даты

рожденья и славы.

***

Открыт и падает на землю небосвод,

и звёзд парадный строй нарушен.

Бог наигрался, кончился завод.

Большой ребёнок, собери игрушки…

***

Холодно. Бессмысленно. Дышать

нечем. На века зевота.

Что-то делать. Что-нибудь решать.

Жить и умирать за что-то.

***

День длится вширь и вдаль очей твоих светлее.

И ночь пустыннее твоих спокойных уст.

Я за себя ещё сказать успею,

я за тебя в молитвах отшучусь.

***

Долгий вечер, дальний вечер.

Тёплая, как солнце, пыль в горсти,

тихий шёпот: "Господи, прости

человеку человечье…"

***

Как волчата под звёздным именем мы.

И лелеет нас тёмной лаской

то ли Бог, не имеющий имени,

то ли имя под божьей маской.

***

В великой суете сует

у нас, родства не помня, с Вами –

два-три кивка за столько лет…

Как будто вечность перед нами.

***

Но смолкой пахнет свежевыструганная

доска,

не в мой затылок гвозди и не я

пока…

***

Из хаты, озабоченно смел, –

руки поглубже в карманы, как в ножны мечи,

шапку на уши-глаза, сердце на стрём, болтанки лишивши, –

выйду.

Фёдор Михайлович, спите спокойно: всё тот беспредел

и в книгах, и в жизни.

***

_______о____

___________

Те звуки-исполины, крылья-звуки,

освобождение божественного духа.

Токката, ре-минор величественной фуги,

тоска счастливая, когда мы были звуки.

Не бледной кистью натюрморт,

не запах жареного сала,

а непрерывный небосвод,

как молоко, что убежало.

***

Ребёнок, тяготящийся отвагой, –

сквозь щели полумрак и любопытство страха:

стол, Библия, кассета Баха,

лист недописанный мертвеющей бумаги.

И душа сквозна,

и рука нежна.

Хочешь лени – на!

Хочешь стали – на!

***

Возмужали, стали мудростью, молчанием речисты.

Осень. Листья, как и в оны годы, ах, какие листья!

Осень, как и в оны годы, золотая. Грустно.

На скамье, что в Царскосельском парке, пусто.

***

Уже воспоминанья тень –

не часто, не отчётливо, не смело:

свет глаз не ярче света тела.

Был вечер. Было утро. Первый день.

***

Есть радость тайная в звенящем слове есть,

и в слове нет живёт кузнечик жизни.

И жизнь сплошная тайна есть.

И смерть, всего одна разгадка жизни.

***

И глаз твоих небесная усталость,

и рук моих несдержанность; пока

как будто жизнь ещё не начиналась

в замесе дивном: света и песка.

***

Сучья жизнь, но все живём под Богом,

кто в ладошку, кто в платок.

Осознав, где Бог и где порог,

ухожу в винительном с предлогом.

Столько лба, что места

на Сенатской площади.

И в зрачках судьба.

И лицо породистой лошади.

***

По лужам ласточкой раскрытою скользит,

во взгляде влажный блеск, зовущая истома.

В её руках парящий дождевик.

Раздвоенный язык в раскатах грома.

***

И у виселицы последнее желание,

и у зрителя великодушие ложное.

И поэзия – крови переливание

из пустого в порожнее.

***

Кузнечиков шрапнель, слюда стрекоз,

запёкшиеся губы лета.

И вырастет среди травы и роз

слепое солнце мёртвого поэта.

***

Началась и запнулась песня

про какой-то казанский приют.

Кони лучше живут, интересней.

И другие песни поют.

***

Через пустыни волн, усталый пилигрим,

в тоннелях глаз сквозь пьяный дым,

печальным одиночеством храним,

родной, соборный свет: "Поговорим…"

***

Я из тех, потерянных по дороге,

не поднимавшихся по тревоге,

в кулачок подводивших свои итоги.

Не ищите нас, нам осталось немного.

***

Звёзды нас уже качали,

снова в звёздное начало?

Свет на рыльце стрекозы,

дорогой мой, Дао-цзы.

***

Нефть подросла в цене. Красив Париж.

В Ирак внедряют правила и фраки.

И во дворе грызутся две собаки,

и кость сладка, как на обрыве жизнь.

***

Твой зрачок теплеет прошлым,

а сегодня сталь стекла.

У окошка села кошка,

кошке хочется тепла.

***

Ощерится мёртвая пашня без лада, без края,

и встанут деревья толпою без края и лада,

и первые птицы вернутся из дальнего рая

в родные гнездовья ещё не забытого ада.

***

Разлита мгла, желток луны

с разбегу шлёпается в кадку.

И ночь до самой глубины

в смятении, в сиянье, всмятку.

***

Голос был, да шепоток остался,

кровь твердеет, но ещё течёт.

Если Бог и вправду просчитался,

жизнь моя – божественный просчёт.

***

Ночь за окном. Снег за окном. Новогодняя ёлка –

хвойная ветка в узкой бутыли зелёной тоски.

Распусти мою голову да свяжи шерстяные носки,

почитай-ка мне сказку про доброго серого волка.

***

Морозное утро. Сретенье. Тёплый свет над домами.

Деревья и долгие тени, словно волхвы с дарами.

Птица большая реет низко под облаками.

И нищенка губы греет и руки одним дыханьем.

***

Только трижды слепой,

трижды глухой

и немой трижды –

выживет.

***

Беспомощный, бесполый, ноль, сиречь,

как моль без мусора, без поцелуя губы,

пока не оживёт и не разбудит

каким-то чувством собранная речь.

***

Жизнь не кинула, смерть не стучалась,

скука сукою не печалилась.

Вот и день сошёл, эка малость,

не прибавилось, не убавилось.

***

И вода уходит,

и тепло из дома.

Пустотой года

шевелит солома.

***

Развалины. Сирень. Полдневный час.

Славянский шлем, кривая сабля хана.

Во фраках ласточки, синицы в сарафанах,

тень ворона, скользящая сквозь нас.

***

–Послушайте, страна, куда вы прёте,

как пятая статья Конституции?

–Я, мой херц, в Пакистан – миномёты,

леденцы – из Турции.

***

Ребёнок у груди, курлыки-звуки

и сверху вниз молочная река.

Чистосердечны только эти руки

и чисты только эти облака.

***

Стихотворчество – это человечек, пляшущий

рядом с нами,

или человечек, пляшущий внутри нас.

И если Уитмен пишет глазами,

то Элиот сиянием из его глаз.

***

Ночь коротка.

Рассвет.

С далёких звёзд

ответа нет.

***

В комнате без женщины и вещей поселяется эхо;

говорят, неразговорчиво оно и не отвечает на мысли.

Может быть, голос его смягчает старая пыль?

Ближе к вечеру слышу тихую продолжительность вздоха.

***

Он до того боялся,

что боялся обидеть ребёнка

и протыкал зажжённой сигаретой

большие листья деревьев.

***

За тыщи лет ничего не изменилось: ровно,

клубясь идут облака небом.

И долгая тёмная очередь за гробом,

как после войны – за хлебом.

***

Я люблю под дождём подышать-помолчать,

я люблю, когда – снег или что ещё – свыше.

Друг мой Вася, я знаю и сам, как писать,

ты скажи мне, друг Вася, зачем мы пишем?

***

До сих пор страшно: смотреть в глаза,

если и они смотрят в твои – в оба.

Не страшно умереть, неудобно за-

бивать гвозди в крышку своего гроба.

***

Зимою солнце выйдет пару раз

из своего холодного зимовья,

и греешься случайною любовью

чужих ладоней, посторонних глаз.

***

Ты та же всё – придуманная мука,

всё так же сладок самый первый грех.

Стрела ещё летит, отпущенная луком,

который твёрдо держит древний грек.

***

Поэт ушёл. Теперь мы чьи стихи

читаем? Оборвалось время

на полуслове. Биографии штрихи,

привычки, письма, вечности, мгновенья…

***

Но не вечер виновен в том, что тени

стали тёмным кустом сирени,

и взгляд рассеянный, а не лучистый,

плетётся за женщиной без задней мысли.

***

Там, как и при жизни, всё будет просто:

решётки, и тюрьмы – свинцово,

и прежде чем повесят, распнут, спросят,

кем был и что делал до рождества Христова.

***

Те три-четыре метра дошагать,

доцеловать уснувшие мгновенья

и по ошибке пустотой назвать

пространство, собирающее время.

***

Две вещи, которых не тронет тлен,

вызывающие ужас,

уничтожающие страх:

женщина, живущая на земле,

Бог, обитающий на небесах.

***

Прожить сочиненьем на тему,

досеять, дожать, досмотреть,

понять эту сучью систему,

в провинции туфли стереть.

***

Скарлатиной загажены дни

по макушку; не сеет, не жнёт,

говорит: даже хрен воткни,

ни хрена не произрастёт.

***

Листья жгут. И не жаль сентября.

И тоска по чужим и родным.

Там, где стелется съёжившись дым,

это я без тебя.

***

И снова мутная молва,

распуганный рассвет отчизны.

Не взять и не отнять у жизни

простые, страшные слова.

***

И глаз твоих небесная усталость

и рук моих несдержанность; пока

как будто жизнь ещё не начиналась

из двух замесов: глины и песка.

***

Я не помню, иное чтоб было

в жизни, кроме этого дыр бул щыла.

Рожу вымоешь, взглянешь на мир,

то же самое: дыр бул щыл.

***

Ветер тёплый с реки,

вечер тих и не груб,

радость в обе руки,

кушаю сыр, крошки сыплются с губ.

***

Они уже там, бесследно

ушли, никому не должны,

Второй мировой последний

и первый Последней войны.

***

Напоследок глотнул

из гранёной бутылки

и не вышел, шагнул,

думал, выросли крылья.

***

Размозжена дорога, ветер злой,

знобит поля и ни души одной,

голодным хатам челюсти свело.

–Брат город Каин, где твой брат село?

***

Круг солнца опускается за край,

и женщина разламывает руки,

разламывая дымный каравай

земного хлеба из пшеничной муки.

***

Что поэзия? Прав лишение

жизни жившего против правил.

Плохо пишут красивые женщины,

некрасивые слишком правильно.

***

Всё – нищета и кровь,

и путь наш адов

в лжеобещаньях -ов

и в лицемерье -атов.

***

Ничего не останется, слово

сморщится, имя забудет слава.

Солнце снова с востока, словно

ничего не случилось с нами.

***

И день не заберёт, не даст,

и ночи не дано её измерить,

создать такое можно только раз,

не зная самому, что с этим делать.

***

От жажды умирали над ручьём,

тянули нескончаемую требу,

кривили губы чёрные: "За що?"

и не было руки делить семь хлебов.

***

Ах, Дементьев, что за сила!

Даже моль не поточила,

стихотворец, удалец,

бзнуть и пёрнуть – твой венец.

***

Через земную долю

никому скажу:

–Ухожу. Анатолий.

"Приходи! – скажет никто, –

Анатолий.

Отведу от боли".

***

Всё вышептал, осталась от гвоздя

дыра, от подошвы лишь радость

скольжения, но слово “рай” здесь

сказать мне некому, отсюда исходя.

***

…И однажды выиграет Время,

т.е. Вещь уйдёт, придёт Явление.

Это все предчувствуют вот так:

тик-так, тик, так…

***

Что на дворе весна

и что это не ложь,

о переплёт окна

готов побиться дождь.

***

Не свечная, какая есть,

дармовая, от бытия,

среднечеловеческая – 36,6,

но у каждой подмышки – своя.

***

      Сергею Мнацаканяну

Что молитвы, поздние стихи,

дни просты, желания убоги.

Все удачи – наши, все грехи

отсылаем Богу.

Не в аду, но в зрачках искрит, – где-то рядом,

не в раю, расскажите о нём, Бога ради!

Только Слово рассыпалось буковками по тетради,

и язык сшивает страницы: Ва-си-ли-а-ди…

***

"Я хочу видеть Бога", – сказал я.

"Тогда ты должен умереть", – сказали мне.

"Тогда пусть Бог увидит меня", – сказал я.

И Бог умер.

***

Облако, что ладейка,

клёвый окурок, скамейка,

красные, тёплые рожи,

снится одно и то же.

***

Аллея, силуэт, скамья

в вечернем свете, силуэта

всё меньше в оном, горстка света,

апчхи с небес небытия.

***

А у меня как зрителя

к истории вопрос.

Что без креста Спаситель?

Что без чудес Христос?

Был выражен вид сбоку,

твой бесконечный живот

был круче бога

и праха вечного от.

***

Сижу под храмом, ворую с неба,

ни крыши, ни сна,

убогому слово, птице хлеба,

звезда горит, стихи пишутся.

***

Три обалдевших месяца лета,

тёмный мёд, золотые лещи,

и совершенство тепла заметней

несовершенства молитвы души.

***

      Сокровищу

Строк высоких мастерица,

ты ли ветка, ты ли птица?

Слову вся, как пряжа спице,

отдалась, ему простится…

***

Мир был мирен, сыт, владел веками,

свет мелькнул, и разошёлся камень,

в плоть вошла, темня, кровавя рану,

первая строка от Иоанна.

***

Летом ночи тихие, долгие,

били больно и до рассвета,

в нашем городе нет бога,

в нашем городе нет поэта.

***

Жизнь коротка,

но бесконечна смерть,

искусство надобно,

чтоб умереть уметь.

***

Тысячелетья прививка кротости,

и привилось,

рука, влюблённая в жизнь и стих,

палачу подаёт гвоздь.

***

Вот и выздоровели, кажись,

ты, с карбованцем в кармане,

врач, с голодными глазами,

продолжайся, жизнь.

***

Голой улицы жуть,

ветер, мокрые листья,

душу булавкой проткнуть,

повесить сушиться.

***

Но мы живём, пока душа и тело,

посуду перебив, гуляют в лес,

да воет ветер, моросит с небес,

да прелести всё те же на прицеле.

***

На кой нам эти перемены,

не надо перемен.

Когда гуашь течёт по венам,

не рвите вен.

***

Иуда предал, Пётр не то сказал,

ну, это ясно, как и всё на свете.

Того ж, кто к нам вернуться обещал,

возможно только посылать за смертью…

***

А на них и держатся державы,

не гниют, не сыплются на крошево,

из плохой страны не уезжают

дураки, поэты и философы.

***

Звук металлический из уст жены Тамары,

звук, непонятно чей, в моих мозгах,

трёхдневные тюльпаны в стакан'aх,

как знаки ладной жизни данной пары.

***

"Я было Духом", – так сказало Тело.

"А я был Телом", – отозвался Дух.

За тем, кто мог из ветра деньги делать,

таскал Иуда с золотом сундук.

***

Начну с того, что обозначу тень

совка у мусоропровода,

и к вечеру переведу свой день

довольно скверным переводом.

***

Он сразу призрак времени

смазал экономного дня,

и отомстила быта фигня

ему.

***

Уже набравшись неба сини,

мир незаметно входит в лето,

войду в игру углов и линий

и выйду где-то…

***

И взываю к тебе без конца:

"Боже, свет – без просвета картина,

в каждой мысли безумье кольца,

в каждом чувстве тоска карантина".

***

Что будешь делать, мать Мария?

Иисус распят, Иуда мёртв.

Иди через века в Россию.

Ответила: "Иду". Идёт…

В глазах – томленья тяжесть, туга,

в глазах бессмертия печать.

Так близко видели друг друга,

что перестали – замечать.

***

Мёрзнут лужи, коченеет мозг,

опадает краска с алых роз.

Стая псов. Рассвет из серебра.

Осень. Сумасшедшая пора.

Совесть чернил в чернильнице.

Чем писать? Карандаш.

Тушь для зрачков. Свинец.

Стих Красимира.

***

А под окном, и зол, и весел,

на грани день опошлить риска

среди сиреневого визга

грассирует восточный ветер.

***

…И пока выдыхаем во снах

серу ада и солнце рая,

ты за всех опускаешься на

две коленки и слово лаешь.

Женщина, стерва, блудница, безумная дрянь!

Я ненавижу тебя, замечаю едва.

Вот Вам нелепый горшок, вчера распустилась герань.

Плечи закройте, горячечный сон божества…

***

Заштатный город, осень, небо, грустно,

кофейня, церковь, магазин, тюрьма,

всё, гражданин, для сердца и ума,

и слишком человеческого чувства.

Меж лобных складок тихая печаль,

спокойна гавань, одинок причал,

две-три волны ленивых для ума,

безветренно и в городе чума.

***

      Ей, Елене Бессоновой

Как спицы, улетают строчки,

как строчки, отлетают спицы.

–Где падать? Где остановиться,

Елена?

–Прочерк…

***

С безуминкой в зобу, чернитель слов,

друг мудаков, поэтов и злодеев,

растасканный и гением, и геем,

Сергунька, Серж, Серёжа Чудаков.

***

На пенсии, карманная чахотка,

спасибо, партия, встречаю юбилей.

Сам-сём, стакан, страна, бутылка сраной водки

и в небе тройка белых голубей.

Я твердью, влагой был, звездою,

менял обличья, набирался сил,

затем два дня я был самим собою.

И только на восьмом заговорил.

***

Двадцать первый, красные рожи,

покрывая любовью всех,

замерзает на мусорном ложе

Достоевского всечеловек.

Листва ещё сознанием живёт,

колышет ветер гребни ирокезов

и в луже птичьей дали антитеза,

и, как у Крёза, полон солнца рот.

***

–Нет ли билетика лишнего?

Съели билетики.

У смерти не выпросишь жизни,

у жизни смерти.

***

Стол, стул, стакан, хлеб да селёдка,

скорбь мировая меж бровей.