Читаем В баню онлайн бесплатно

Вариант СОРОК седьмой… А если так:

Если вы Нечаянно чихнули и столкнули Порядочного гнома со скалы. Не отчаивайтесь! Он очень скоро залезет обратно. И мило Вас спросит: «Ты заболел?!»

… Не то. Чай уже остыл.

Перестук будильника «Янтарь» действовал мне на нервы.

А давайте по-простому.

По чести:

Пошёл гном в баню!

Нина Бродская — Звенит январская вьюга

Гномы. Обыкновенный народ Большого Леса. Низкорослый, но гордый… за каждый дюйм своей бороды. Покупает он из расчёта «чтобы досталось внукам». Селится в скалах, а горшки, в целях экономии, высекает прямо в подоконниках.

Коврами украшает стены.

В одном из таких, простых, домов. Считаемом от двери.

На улице Светлой шахты, вровень с горшком и проживала Ингрид. Гномиха чуть старше средних лет… но благополучно позабывшая, что есть какие-то другие… века. Очень светлая, добрая и, конечно, понимающая.

«Ни-ког-да!»

Впрочем… не прямо сейчас.

Проживала она вместе с мужем.

«Ну во-от…»

Сын её давно уже отрастил бороду. Нашёл себе бороду и съехал.

А муж, глава почтенного семейства, к сожалению, — остался.

В будние дни он постоянно временно подрабатывал на местной лесопилке «Хвоя».

А в выходные — всё больше занимался с отцовским и отцовским молотом.

Лишь ради отдыха.

Исключительно для духовного, эстетического наслажденья.

«Лучше бы он стены обтесал!.. И для кого я стараюсь?!»

Вернувшись с работы, каждый гном обязан был взяться за кирку!

Во всяком случае, так гласила очень старая, всем известная поговорка. И как мать, жена, и примерная хранительница дома, Ингрид в это пламенно верила!

Она готова была с молотом свёкра пойти на КАЖДОГО, кто посмеет обосновать хоть один довод против!

А впрочем… сейчас было даже не до развлечений.

Зеркало (этот предатель!) вновь утверждало невозможное. Её любимое, цвета каменного угля, очень «яркое» платье, с золотою вышивкою… село.

Убежала линия плеч.

Юбка ещё чуть-чуть натянулась.

И какие-то… неп-онятные складочки-складочки неизвестно зачем обнаружились между грудью и поясом!

Оказия!

«В позапрошлом столетии их не было!» — с совершенной уверенностью обосновала Ингрид.

Гномиха в этом не сомневалась. Она отлично помнила.

Помнила взгляд супруга.

А ещё Негодяя-орка, что уверял:

«По в-сю эту сторону… А-ПЧх-и-йского канала!.. Ни-хде ткани лучше не найти!»

«Мне бы тебя найти! — озвучила ещё в позапрошлом веке основной свой довод Ингрид. — Лучшая ткань для узлов по эту сторону залива! Исключительно для шеи!.. Морячок!»

Обстановка накалялась.

Боевые действия переползли с плеча на аккуратный вырез и обратно.

Единственное решенье — это всё прикрыть.

Всё прикрыть!

Оставить можно было только пятки!

— Ты стол перетащил? — не оборачиваясь, но зато очень бодро вращая покатыми плечами, бросила Ингрид.

Свист в знак согласия.

Звук донёсся из бывшей детской.

По-доз-рительно.

Это был кабинет-кладовка… любимое место, в которой вечерами заседал, игрался с молотом, глава почтенного семейства.

— … И тарелки!.. Тарелки выставь!

Звук повторился.

— Да которые из шкафа!

Диадема, простая, но весьма изящная, удачно «заложила» высокий пик перед кольцом косы. Редкие, но хорошо заметные в густых чёрных прядях, серебристые локоны распрямились… и в голос заявили о прошедшем, ещё одном, столетье. Для себя Ингрид решила, что смотрелось это… «благородно».

— Я от Киянки слышала, — начала сравнительно тихо она... — Слышала Зубило, муж её, тебя Пенькой на работе называет… Что за «свинство»?.. Что… Что за отношенье такое?.. ты… Что «Сви-Сви»? И ста лет прохвост не проработал, а уже туда же: «Пенька»!

«Пенька» или, если верить переписи, Пень, взял несколько мгновений на «раздумье».

Свист принял вид вопросительного знака... А сразу после стал возмущё-онным!

Оскорблённым настолько… что в это даже возможно было бы поверить.

— И не надо со мною пререкаться!.. «Притирается малой» тоже мне!... «Топор — гордость народа»!.. В сыны он тебе годиться, ты не забыл?! Нашёл себе… «Пеньку»!

«За «Пня» потому что вышла!», — добавила Ингрид про себя.

Но озвучивать на сей раз не стала.

Всё же праздник.

Год пролетел. Пальцы у всех были на месте — и на этом спасибо.

Было за что поджарить баранью ногу со сливочным маслом и укропом. И открыть полный бочонок.

«Пню нельзя! Ему же завтра на топор!»

Одев пару маленьких, но самых лучших серёжек (на какие только мог заработать «Пенька»), гномиха сделала шаг назад. Взглядом опытного стратега разом окинула всю дислокацию.

Зеркало (дезертир-предатель-заговорщик!) показало ей… гномиху.

А ещё большое пятно на обоях цвета ноябрьской травы… очень неровно приклеенных в свете лампы.

Пя-тер-ню. Следы от жирных пальцев Пня на лакированной крышке комода.

Бельевую корзину им поломанную, и носки «не по-праздничному» поставленные в угол.

Напольная вешалка от небольшой конторки «Прутья в дом» определённо сломалась бы при первом же ударе.

Её было жалко.

Складочки-складочки оказались живучи точно гномы.

Ингрид чуть повернулась — оценила вид сбоку.

Увы, и в этом отношение ВРАГ в раме нашёл где поставить ей… Большую запятую.

Гномиха вернулась в исходную позицию.

Она… посмотрела… хорошо ли уложена борода…

Блестят ли натёртые воском медные кольца на усах?.. Не перекрутились ли?..

— И учти!.. Никаких в этом году «на посошок» и «мы проводим»!

Традиционная свеча типа шахта завалилась набок. Пришлось поправить.

— Мне и прошлого года хватило! На год вперёд!

Красные, кругленькие пяточки Ингрид мягко забили по полу.

Уже начавший трескаться, древний камень, по счастью, выдержал.

« И никто!.. Никто не догадался вытереть пыль!.. И коврик поправить!»

Ингрид сделала Сама!

Чуть замедлившись, она заглянула за косяк.

Пень уже был одет.

В тяжёлых универсальных оркских сапогах на подковах. Штанах «не жалко» и ультрамодном когда-то эльфийском прозрачном шарфе цвета больного среднеболотистого дракона… Он выглядел… потрясающе.

Пуговицы глава семейства, естественно, не застегнул. И его ободранная спецовка «Да-мы-такие» была распахнута решительно напрочь!

…За спиной у Пня в виде большого «креста» красовалась пара отличных, готовых бежать хоть сейчас, охотничьих лыж.

Нога его была занесена над подоконником.

Ингрид… моргнула.

— Ты в баню?

На совершенно голой макушке супруга играл очень радостный предпраздничный лучик.

Стена была «недолюблена».

Ещё пара ударов, и она бы выглядела пристойно, но пока… пока что до этого было далеко. Каждый день, возвращаясь с работы, вместо того, чтобы взяться за кирку, Пень брался за молот.

Благодаря усильям хозяйки, с годами-таки появилась кухня и уборная. Спальня, а следом, внезапно, детская. Гостиная… но всё это оставалась в «черновом» наброске.

Как хороший рысак, Ингрид предпочитала выходить на финишную черту (на праздник) без временных опор, а также следов от дота* в их гостиной.

На сей раз у неё… не всё получилось.

Годы брали своё, и даже шкаф со второго этажа, сервиз и грамота «Лучшей швее на дому» неспособны были прикрыть всей драмы оголённой породы.

Не надеясь на мужа, гномиха Сама, как муравей, притащила его дубовое кресло. Его рабочий столик и пробабушкину вазу с неё саму размером.

Фарфор она поставила в противоположном конце гостиной.

… И дважды помыла окно, чтобы яркий зимний отсвет играл на очень тонкой лазури.

Почему-то… полурабочий стол Пня… пришёлся не к месту.

Строгий, знающий как будто все тайны мироустройства взгляд Ингрид сразу подметил — торчащую в верхнем-дальнем-левом углу руду. Пенька даже о ней не позаботился.

«Салфетку надо будет повесить», — решила Ингрид.

И на этом пока что остановилась.

Оценив вид мужа, она ненавязчиво посмотрела на трофейные часы.

Коротенький пиджак с золотою вышивкой затрещал на нежных, покатых плечах жены и матери.

Сколько веков она уже тянула эту ношу.

— Ещё только три, — заметила гномиха.

— Ну… да.

Пень не столько согласился, сколько кивнул.

И свиснул носом.

Ещё в молодые годы бревно угодило ему в переносицу, так что всякий раз, когда это было не к месту, гном начинал свистеть.

Полненькие пяточки Ингрид вновь забили по уставшей породе. Обойдя верстак устройства книжка и подвинув пальцем рубанок (тот лежал уж очень криво), она приняла головной убор из рук главы почтенного дома.

Очень мило улыбнулась:

— Не пойдёшь.

Пень вздрогнул. Живописно грязные пальцы его тут же вцепились в край лисьей «тумбы». Фирменные, на конской подкове, сапоги забили по краю подоконника.

Ткань натянулась.

— От-пус-ти.

— Пять-сот крон сто-ит.

Пень отпустил.

Ингрид, подув, оправила рыжий мех.

Гневный присвист выдал раздумья Пня.

Всклокоченный и в благородной проседи, с вечно торчащей бородою он напоминал внушающую картину.

Под густыми бровями гнома угрюмо сверкало пламя древнего горна.

— Я же договаривался!.. Ты же знаешь. У ёлки.

Ингрид знала всё.

— На три часа?

— Да!

— С Каской.

— Н-у… да.

— И насколько он в этот раз опоздает?

— …

Чувствуя, что козыри уходят, Пень принял вид оскорблённый.

Усы его стали подниматься, поднялись ежом, отражая поток скорой мысли.

— Я его подожду.

— В лесу?

— … Да, но … он же придёт!

— Как только навестит жену, любимую тёщу и собаку брата!

— … Тогда я здесь подожду, — весьма рассудительно выдохнул Пенька.

— Раздевайся!

Ответ червонной дамой.

Столь внезапно возникшее, новое требованье, буквально поставило Пня в неудобную позу. Пенька хмуро воззрился на большую люстру… Им выдолбленную в позапрошлый четверг. Из завскладом.

На вазу, вырезанную гномом из камня.

Из шахты, где он подрабатывал по выходным.

Теченья его стратегической мысли не хватало.

Пора было вскрываться:

— ЗАЧЕ-ЕМ?

— Да ты вспотеешь! А после на мороз! Тебе прошлого года мало было?!

Джокер, а сверху ещё один туз…

Такая пошла игра.

Пень оставил карты «с богом».

Чуть поразмыслив, он перешёл на шахматы.

А ещё немного подумав — на щелбаны. Старинную игру всех гномов, с которой он возился каждый обед.

(С королей великолепно слетала корона, а похожие на статуэтки кони активно рассовывались благодарной публики по карманам).

«И одна фигура может влететь в лоб!»

Поглядев на торжествующую супругу, на пол, который очень скоро придётся мыть, Пень… как на закланье, подошёл к своему столу-верстаку.

Поправил рубанок. Глянул на стружку: не слишком ли та запылилась?

Взяв рабочую кепку, он тяжело вздохнул:

— Пойду я.

И, пока супруга делила три на восемь, — бросил лыжи в окно.

— Ах ты!... — Ингрид вспыхнула. — Если забол*ешь…

Что конкретно пообещала главе семейства его судьба.

Что сулил день грядущий, — по счастью, этого Пень уже не успел услышать.

Так как вышел в окно.

Несколько раз он перевернулся в воздухе… а после лицом уткнулся в молодой, такой хрустящий, нежный снег.

Победа!

* Дот — первый подручный инструмент любого гнома.

Отсылка к шарошечному долоту.

Отплёвываясь и размазывая ещё не окрепший толком снег по лицу, Пень бодрым маршем, на пузе, устремился к сиротливо «раскинувшимся» лыжам.

Подобр-ал родные.

Не так-то просто…

Не так-то просто было выбраться на скользкую дорожку, но гном, повидавший «доступные обеды» по цене трёх полных рабочих смен за тарелку, сумел и это.

Блистательно — он пару раз подпрыгнул. И похлопал себя по помятым в ярко-рыжих заплатках бокам.

Грудь его надулась, а настоящие, приглаженные техническим салом, гномьи усы солидно встали ежом.

Картина была великолепной.

Пенька присвистнул носом.

— И ветчины не забудь купить! — бросила Ингрид со стороны горшков.

Махнув тряпицей на прощанье, гномиха захлопнула окно.

Крупные (самые крупные, какие Пень только мог себе позволить) серьги-капельки вызывающе сверкнули на прощанье. Ставни хлопнули повторно. Стёкла выдержали.

На улице Светлой шахты, меж бюстом Варвара Освободителя и старой флегматичною сосною — стало тихо.

«А ей идёт», — не мог не ответить Пень.

Это платье.

Особенно удачно оно подчёркивало у гномихи живот и бёдра.

Почти любой фасон, какой бы Ингрид ни отыскала, всегда подчёркивал бёдра.

Дом-скала с десятком окон показался необычайно белым. Небо было серым. И ледяная крошка мерно ссыпалась с облаков.

С детской наивностью она собиралась подпереть их дверь.

Истинному гному— сугроб не помеха!..

Выдохнув белое, но непременно большое и внушительное облачко, Пень шершавой ладонью пригладил совершенно гладкую макушку. Сопнул, как принято было в их семье, и свистнул. И кепку с утепленьем нахлобучил чуть пониже.

Он бы и на уши натянул, да те, как всегда, стояли торчком!.. Что с ними поделать.

Пенька отыскал утеплённые рабочие перчатки мастерской «Фиалка». Поглядел на вышитую очень искусно пару сиреневых ромашек. Дважды подумал. И вновь оценивающе посмотрел на заснеженную гору.

«Хорошая погода сегодня».

Было тихо после первого дня. И пусто. Необычно светло на скользкой дорожке... Даже непривычно. Оглядевшись, гном нашёл на горизонте тёмный кудрявый ельник. Белая шапка снега очень шла ему.

«Разве я подождать не могу?!.. В лесу».

Пень ещё раз сопнул. И принялся привязывать пару больших охотничьих лыж к ногам. Захрустел рыхлый снег. И скрип от хорошо натёртых, но старых пошёл вдоль улицы гномов.

Низенькие, но очень прочные домики с «квадратными» окнами и при изяществе раритетных клумб. Словно чаш, полных снега.

Пенька неожиданно припомнил, как еще в детстве он покупал стаканчики с эльфийским мороженым. Всего по медяку. Со вкусом сливок.

Морщась, гном чуть повёл плечом.

… Презанятно поднял руку.

Палка зацепилась — но он всё равно её поднял.

«Три дорожки к чете Монолитов, — отметил старый гном. А ещё через пару-тройку шагов добавил: — И не одной у дома Шишки…Интересно».

Не дорожка даже, а целая тропа… настоящая проторенная трасса в три полосы появилась за это утро под окнами Гвоздя.

«Будто стадо обезумевших оленей пронеслось».

Всех «обезумевших» представлял лишь один молоденький Гвоздь.

«Да-а, — с высоты седин. — А моя-то Ингрид все спички за пол года покупает».

Пенька очень любил свою жену.

Особенно когда та накрывала на стол. Когда Ингрид изящно вскрывала бочонок — он любил её ещё больше.

Но когда та начинала «говорить».

… Уши гнома сворачивались.

… И становились похожи на маринованные груши.

(Так, по крайней мере, утверждала Ингрид).

От одного воспоминанья густые брови Пня сошлись, а борода его округлилась.

«Ежом поднялась», — как утверждала та же Ингрид.

Пока никто не видит, гном чуть запахнулся.

Очень скоро Пень почувствовал, как по спине его разлилось тепло. Не слишком-то хороший признак.

Гном уже давно заметил… что при подобном он вечно запарывал смену.

… А раз он даже едва дошёл до проходной.

«… Каждый гном режет скалу для своих детей... Которые съезжают и начинают всё сначала… Вопрос: откуда взять столько скал?»

Пень чуть усмехнулся.

Лыжи скользили, а лес-наглец всё никак не желал приближаться.

Пню повстречалась закрытая в честь Киянки лавка травницы. Пекарня. А после большая вывеска «Всё вылечу». Рядом с почти занесённым дощатым забором, у разбитого фонаря возвышалась крыша ещё одной пекарни.

«Мир непрост», — гласило изреченье вандала-пессимиста на специально раскопанном заборе.

Ещё вчера доску украшала ещё и иллюстрация «мира»… но по многочисленным просьбам матерей сей мир замазали сизой краской.

Получилось даже более похоже.