Читаем Уроки любви онлайн бесплатно

Пасмурным мартовским утром у комфортабельного особняка в тихом квартале Парижа остановилась наемная коляска. Пожилой, но расторопный дворецкий помог выйти молодой даме и подал знак горничной перенести в дом небольшой саквояж. Дама произнесла короткое приветствие и огляделась.

В каменных вазонах у солидного подъезда розовели кустики маргариток. Крупные почки сиреневых кустов, растущих вдоль ограды, унизывали хрустальные капли, то ли с праздничной, то ли с печальной торжественностью. Побеги плюща, цепляющиеся за ноздреватый туф, добрались до полукруглой мансарды, где за широкой балконной дверью белела пышная кисейная маркиза.

— Спальня ждет вас, мадемуазель. — Заверил дворецкий, проследив взгляд прибывшей, и тут же отвел глаза, поймав себя на том, что разглядывал ее с неподобающим любопытством.

Темно-серый дорожный костюм схватывал тонкую фигуру молодой женщины с тем особым шиком, когда желание подчеркнуть свою прелесть выражается в непритязательной простоте. Маленькая черная фетровая шляпа с короткой вуалеткой позволяла рассмотреть персиковую нежность высоких скул, бархатную черноту глаз в обрамлении пушистых, словно меховых, ресниц, нежный рот, который каждый встречный, гордясь своим поэтическим вдохновением, наверняка сравнивал с розой. В линиях этого пухлого, не тронутого помадой рта пряталась какая-то загадка. Они говорили о женщине слишком много, чтобы это могло быть правдой. Дворецкий Стефан, считавший себя знатоком дамских прелестей, увидел в рисунке губ прибывшей волевую уверенность и беззащитность, насмешливость и грусть, монашескую строгость и редкое, изнеженное сладострастие.

Одно было очевидно: чуть поднятые уголки дивного рта не означали улыбки — женщина очень устала и была далека от веселья. Ее руки в велюровых перчатках с напряжением сжимали стеклярусный кисет, в пушистых глазах прятался страх, а запах духов горчил, выдавая тревогу.

И еще кое-что мог бы под присягой заявить Стефан, а попросту — Степан Филков, — эта юная дама не была его хозяйкой — той смешливой, жизнелюбивой кокеткой, что два года назад таким же хмурым мартовским утром покинула свой дом.

Получив накануне телеграмму из Варшавы, Степан возрадовался и начал спешно готовиться к встрече.

Анастасия Васильевна распорядилась не удивляться, а следовательно, так тому и быть. И если верного Степана и распирало от вопросов, он придерживал их при себе.

Прибывшая дама сама начала разговор, лишь только они остались вдвоем в празднично прибранной гостиной.

— Я друг Анастасии Барковской. Простите за обман. Я вынуждена была воспользоваться документами вашей хозяйки и дать от ее имени телеграмму. Анастасия уверяла, что вам можно доверять.

Прочтите вот это, хорошенько подумайте, а потом поднимитесь ко мне. — Дама протянула Степану письмо. — Я переоденусь и позову вас.

Она неторопливо пошла наверх по широкой деревянной лестнице, останавливаясь, чтобы рассмотреть висящие на стене портреты. Гибкий стан откидывался на резную балюстраду с усталой небрежностью. Стефан снова подумал о том, что приятельница его хозяйки на диво хороша…

Степан перекрестился на «красный угол» большой, выходящей в сад гостиной, светлой и веселой. в отличии от сумрачных комнат родового имения Барковских в Тульской губернии. Дом был конфискован по постановлению суда, вместе со всем имуществом богатого помещика.

Скандальный процесс фальшивомонетчиков несколько месяцев будоражил общественное мнение в связи с громкими именами обвиняемых.

Василий Иванович Барковский повесился в камере после вынесения приговора. Его супруга Кити — урожденная Дебраш, с двенадцатилетней дочерью Настей и преданным дворецким Степаном вернулась в Авиньон, где изо всех сил старалась скрыть от чопорной буржуазной родни правду о преступлении и смерти мужа.

Мадам Дебраш-Барковская скончалась внезапно, оставив юной дочери наследство в виде запущенного, сдаваемого в аренду парижского дома. Семнадцатилетняя Анастасия, отметив траурный месяц, исчезла из Авиньона со своим приятелем — смазливым заезжим шалопаем, гонявшим по узким улицам старого города в шумном, источающем бензинное зловоние автомобиле. Вылетев в дыму и грохоте за пределы древнего Авиньона, автомобиль Шарля с немалыми приключениями добрался до парижского особняка.

Называемая себя графиней Анастасия живо освободила дом от жильцов, и срочно вызвала к себе собравшегося было вернуться на родину Степана. Они поселились вдвоем в пустом, разрушающемся доме, где по ночам сновали голодные крысы. Шарль исчез с горизонта «графини», живущей на приносимые Степаном гроши. Знавший французский язык с малолетства, с тех пор. как стал денщиком при барине Василии Ивановиче, Степан смел найти заработок в кичливой французской столице — он стал разносчиком овощей в соседней лавке.

Анастасия не отчаивалась. Дешевые платьица не мешали девушке выглядеть очаровательно, привлекая внимание фланирующих по бульварам состоятельных господ. Прогуливаясь по веселым парижским улицам, Стаси не имела намерения торговать своим телом, — она выходила на поиски удачи. Однажды случай вроде бы улыбнулся ей.

— Эй, девочка, впервые вижу такой вертлявый задик. — Широкая ладонь огладила Анастасию пониже спины. — Ты не ходишь, — ты танцуешь, причем, что-то зажигательное.

Девушка обернулась, готовясь дать отпор наглецу, но господин в цилиндре с седыми висками и тонкой щеточкой усов выглядел вполне респектабельно, а в его глазах, прячущихся в одутловатых складках, плясали такие веселые огоньки, что она лишь дерзко улыбнулась.

Через месяц Стаси танцевала в ресторанчике мсье Мартина. Через два — она уже исполняла сольный танец — нечто среднее между фокстротом и румбой, под названием «Испанские фантазии» в паре с напомаженным, вымазанным под мулата солистом шоу. А еще через две недели танцовщица была с треском выгнана — у господина, с которым ужинала русская «графинюшка», пропал портмоне.

Степан утешал отчаявшуюся хозяйку и боялся рассказать ей, что тоже остался без работы. Они бедствовали целую зиму, отапливая остатками мебели лишь одну небольшую комнату.

К владельцам запущенного особняка зачастил перекупщик недвижимости, почуявший добычу, — дом представлял собой архитектурную ценность, а район обещал стать одним из самых фешенебельных в столице. «Ни за что». — Стиснув зубы, отвергала предложения продать единственную оставшуюся у нее ценность «графиня».

В один из самых мрачных и безнадежных вечеров, сеявшим уныние вместе с мелким бесконечным дождем, в дом «графини» Барковской постучал бродяга. На чистом русском языке оборванец требовал встречи с Анастасией Васильевной, и был препровожден Степаном в «гостиную». Гость долго разматывал грязное тряпье, прикрывавшее его тщедушное тело, а потом, извинившись, скинул за шкафом исподнее и вскоре на столе в свете тусклой лампы сказочной россыпью искрилась горстка голубоватых камней. Сдвинув головы над удивительным даром, Степан и Анастасия переглянулись.

— Ваше, ваше все, не сумлевайтесь, Анастасия Васильевна, — кашляя, крикнул из-за шкафа одевающийся гость. — Батюшка ваш перед кончиной завещал мне не оставить его семейство в бедствиях — передать подарочек из их личного тайника. Да не скоро у меня получилось — всю Сибирь по этапам прошел… А теперь — нате вот, извольте… Его превосходительство за эти камушки жизни решился. Вот я волю покойного и сподобился выполнить. — Он смущенно посмотрел на недоверчиво притихшую Анастасию. — А чайку у вас не найдется, барыня? Больно иззяб, двое суток шут знает каким кандибобером к вам пробирался.

«Графиня» Стаси Барковская стала одной из самых знаменитых модниц Парижа, имеющих и солидное положение, и легкомысленный шарм. Реставрированный первосортными мастерами особняк, автомобиль с личным шофером, самые блестящие поклонники, изысканное общество, объединившее в начале нового тысячелетия тех. кто ранее был разделен границей благопристойности — «свет» и «полусвет» — все было в ее распоряжении.

Миниатюрная, изящная шатенка — насмешливая, дерзкая, манящая, спешила получить от жизни как можно больше, ввязываясь в отчаянные приключения. Кавалеры самых высоких достоинств искали близости с экстравагантной Стаси, многие были готовы предложить ей руку и сердце. Но любовные увлечения Стаси отличались экзотичностью. Было известно про ее бурный роман с чемпионом японского единоборства, про страстное увлечение наследником датского престола и многочисленные похождения в мире богемы.

Во время гастролей русского балета Стаси потеряла голову — на сцене блистал наперсник ее детских игр, Алик Орловский, тайком целовавшийся с двенадцатилетней Настенькой в тенистых аллеях тульского имения, и танцевавший в паре с ней на новогоднем детском балу бородатого гнома. Настенька, одетая феей Сирени, с живыми цветами в каштановых, навитых трубочками локонах, была очаровательна. Они получили главный приз, хотя Альберт Орловский, как строго наставляла Настю мать, «не относился к людям нашего круга». Париж Стаси покинула вместе с труппой русского балета.

Степан получал от нее красивые цветные открытки с видами разных столиц мира и короткими предписаниями насчет ведения хозяйства. В самом начале 1913 года хозяйка распорядилась подготовить дом к ее возвращению. А в марте явилась незнакомка с сумрачными глазами и письмом, извещавшим о тяжелой болезни Стаси.

…Услышав звонок, Степан поспешил к новой хозяйке, отказываясь верить, что прощальное письмо Насти и есть последняя правда.

Девушка сидела на кровати, кутаясь в мягкий фланелевый халат. Без шляпки, с небрежно сколотыми на затылке волосами цвета темного шоколада, она казалась совсем юной. Усталость и глубокая печаль омрачали ее лицо.

— Садись, Степан. Ты должен знать: она умерла на следующий день после того, как написала письмо, сжимая в холодеющей руке мои пальцы.

— Господи… Господи, прими ее душу грешную. — Отвернувшись к окну, старик заплакал.

— Я знаю. что ты любил ее, Степан. Нам удавалось поговорить, когда Анастасия приходила в себя… Ее никто не навещал, опасаясь заразы. Я одна могла ухаживать за ней безболезненно. — Она встряхнула головой, отгоняя мрачные воспоминания, и протянула старику руку. — Мне кажется, мы будем добрыми друзьями.

Он робко поцеловал ее, отметив загрубевшую кожу и коротко остриженные, без признаков особого ухода, ногти.

— Как будет угодно, мадемуазель… Если позволите, вопрос: почему вы не бросили… Анастасию Васильевну, когда все было так опасно, так страшно?

— Она была обречена, Степан, заболев этой странной болезнью за границей. Она умерла тяжело, каждый день ощущая, как разлагается ее тело, гибнет красота. — Гостья задумалась. — Она и в самом деле была хороша. Я видела портреты, висящие в этом доме. Мне ведь так и не довелось увидеть настоящего лица Анастасии Васильевны — без отеков и вздувшихся водянок… таких лиловых, сочащихся сукровицей пузырей… — Женщина с тяжелым вздохом опустила траурные ресницы. — Мне-то самой ничего не страшно — ни чумы, ни пули, ни пламени. Говорят, заговорена я, от рождения под чьей-то могучей защитой состою… Да к тому же у меня и знаки есть. Приглядись-ка получше.

Она спустила с плеч мягкий халат, и Степан, приблизив подслеповатые глаза, разглядел на матовой персиковой коже несколько темных, с гречишное зерно, родинок.

Рожала Анюта Климова на нарах в пересыльной одесской тюрьме. Не ждала еще срока, а подоспели схватки в самую полночь. Надзирательница только замком лязгнула и орать запретила, — «Неча блажить, придурошная. В лазарет тебе рано. А будешь горло драть — пошлю сортир драить».

Бабка-цыганка, ходившая из жалости за беременной женщиной, приняла новорожденную и тяжело вздохнула — не нравилась ей вся

???

Пасмурным мартовским утром у комфортабельного особняка в тихом квартале Парижа остановилась наемная коляска. Пожилой, но расторопный дворецкий помог выйти молодой даме и подал знак горничной перенести в дом небольшой саквояж. Дама произнесла короткое приветствие и огляделась.

В каменных вазонах у солидного подъезда розовели кустики маргариток. Крупные почки сиреневых кустов, растущих вдоль ограды, унизывали хрустальные капли, то ли с праздничной, то ли с печальной торжественностью. Побегдамой была, очень немецкую речь употреблять любила. Да что слова-то… Не было слов… Поклялся мой разлюбезный на образа. что повенчаемся и увезет он меня в свою неметчину.

Через неделю снялись они с якоря — и поминай, как звали. бабы в нашей прачечной смеялись, — «ох, говорили, нехристь, и только над образом твоим посмеялся, и никогда здесь больше не объявится». Ан нет. Гляжу, — стоит у мола ихний «Кайзер Вильгельм». Кинулась я жениха встречать, а он от меня прочь, словно чумную увидел — живот-то уже платьишко вовсю раздул… Ну что тут… Выследила я Эриха своего в темном переулочке и ножичком, что у сапожника взяла, прямо в сердце вдарила… Только не судьба мне убивицей стать. Ожил… А меня и дите будущее проклял…