Читаем Уна дышит эвкалиптами онлайн бесплатно

Мастхэв Соланки из Индии, всемирные крутые игры, аргентинское землетрясение, фейерверки в буддийском храме, чемпионат по метанию железнодорожных букв, а также новость о том, что викинги делали паруса из шерсти… Все это пульсировало в информационном поле, когда маленькое чудо на два месяца раньше положенного срока появлялось на свет. Лидер пассивной партии устроил штаб прямо в кровати, на одной из улиц Рима из фонаря потек свет. И тут он закричал: «Заааачееееем?!» Так он кричал во всю глотку, объясняя, что так сильно разогнался, стремясь дополнить собой текущие события, что влип в настоящую передрягу. Что это такое вокруг? Ни тебе воды для буль-буль, ни тебе ешь сколько хочешь без перерыва, а только колющая яркость и сухость от нахождения тела в постоянном напряжении гравитации.

Красный как слива ребенок орал во всю силу: «Нет, я сюда не пойду! Я не хочу сюда, заберите меня обратно!» Кажется, он был готов выкричать себя наизнанку. Он орал и орал, истощая запасы энергии в крохотном тельце, а потом уснул. И когда он проснулся, все было совсем по-другому. Он лежал в объятиях Бога и чувствовал любовь. Так бы и сразу, говорило это лицо. И чем больше эти руки обнимали его, тем сильней и крепче становилась его уверенность в собственной везучести. «Ну и счастье мне привалило!»

Об этой мысли свидетельствовала его улыбка, которая почти никогда не исчезала. Он даже спал, улыбаясь. И, конечно, улыбался в ответ на все, что он видел. Это было взамен «привет», так как речь пока еще в нем не созрела. Все, что он мог, это отрыгивать ее фрагменты вместе с овощами и слюнопеной.

Так он рос, глядя глазами импрессионистов на мир, перешагивая взглядом от одного впечатления к другому, но постепенно картинка начала становиться все более четкой, и однажды он увидел себя видящим. Ооого! Он помнит этот момент – когда началась запись его жизни. Это случилось первого мая на демонстрации, во время которой люди стоя ехали на машинах, держа в руках куски материи. Тогда же он осмотрел себя и понял, что он – девочка! Он сидел в белых колготках и платье в коляске и на голове по обеим сторонам болтались неудобные штуки, позже выяснилось, что это банты. Итак, наш герой оказался девочкой, но навсегда сохранит понимание того, что каждый из нас – существо, могущее воспринимать себя и так, и так, в зависимости от контекста. Тем не менее люди вокруг обращались к Габи как к девочке, и она приняла их приглашение в эту игру, так и быть, она. В процессе прогулки ей дали зеленый шар, мороженое и красный бумажный флажок, которым она могла делать заявления, выбрасывая его из коляски в лужу.

-–

Став немного постарше, она ощутила нестерпимую тягу возиться в грязи. Габи шла куда-то в сторонку и набирала полные руки земли, желательно влажной, а потом возвращалась и шмякала свои сокровища бабушке на подол, вызывая к жизни кипящую лаву речи, которая ее очень смешила. Габи любила, когда бабушка подскакивала и высоким голосом взывала к Бабаю, который придет и накажет девочек-хулиганов. Габи смеялась и обмазывала щеки грязью, а потом начинала рычать, изображая то самое чудище. «Боже свят!» – вскрикивала бабушка, и девочка рычала еще сильнее, громко топала ногами и делала страшные лица. Ни Бога, ни Бабая она никогда не видела вживую, но могла догадываться об особенностях их характеров.

Бабай – темный старик с серой бородой, который пугает детей. Он живет в одном волке с Кощеем, Бабой-Ягой, хмели-сунели и президентом их страны. Да-да, все нехорошие существа живут в волках, а все хорошие – в облаках. При этом хмели-сунели такой же живой, как и Муми-Тролль, только он меньше, это крошечное существо, которое обитает на кухне и питается их супом – Габи вычислила его по запаху.

Ночью бабушка всегда приходила в комнату не одна, а с Богом. Бог никогда не показывался, но Габи знала, что он видит ее, и ей всегда хотелось изобрести какие-то особые очки, чтобы она тоже могла на него смотреть. Бог не жил в волке, но не был паинькой, в ее иерархии авторитетов он был на первом месте – она боялась его подвести, старалась быть с ним хорошей девочкой и делать ему подарки, потому что мало ли что он мог сделать, честное слово, очень он был необычным парнем.

Она делала ему тарелки из грязи, которые запекала в духовке, из-за чего ей влетало от всех присутствующих в доме, она лепила ему облака из пуха деревьев и раскладывала по диванам, чем доводила маму до воя, она закапывала для Бога секретики из разбитых бутылок и цветов, а потом все вокруг удивлялись, почему рана так долго не может зажить. Ей нравился Бог, она хотела заботиться о нем. Ей было все равно, что он ни разу не сказал «спасибо», она просто делала это, как будто Бог был ее любимым питомцем, ведь настоящего у нее не было (из-за выдуманной мамой аллергии).

Так проходило ее детство, в веселье и радости, но однажды пришло известие, что Бога никогда не было. Приехал дядя, который сказал это с такой уверенностью, лежа в постели, что Габи аж вздрогнула.

– Нет, он есть, – сказала она тихо. – И я его знаю.

Дядя посмотрел на нее очень внимательно, потом рассмеялся и сказал, что имеет серьезное намерение подарить ей куклу. Но это сбылось не совсем так, как Габи ожидала, в этот же вечер его окончательно парализовало, и он лежал в комнате сам немного похожий на куклу. Впрочем, это продолжалось недолго, вскоре какие-то люди в кепках забрали его и увезли, Габи никогда его больше не видела.

-–

– Боже, давай поиграем. Ты будешь мной, а я тобой.

Она нарисовала маме цветочек на новых моющихся обоях в ванной, чтобы они были еще красивей, но та почему-то расстроилась, даже плакала. А через некоторое время ослепла прабабушка, которая иногда сидела с ней вместо няньки. Габи пыталась искать ее зрение, выспрашивала родных, где оно может быть, но они только отмахивались. В какой-то момент прабабушка перестала ходить по квартире, в доме появилось новое слово «туберкулез», и Габи отправили к знакомым, где она впервые увидела крест на стене, выйдя ночью по делам житейским. Ей объяснили, что это хороший знак и привет от прабабушки, которая пошла погулять по небу. «Вот везука – топтать облака», думала Габи, глядя из окна вверх, но в этой истории была какая-то печаль, которую она пока не понимала.

А потом еще бабушка, ее любимая Нэнни, упала в парке. Они только сейчас обсуждали перипетии царевича-волка, который намеревается красть принцессу, и тут бабушка падает. Она лежит на земле. Габи тянет к ней свою руку: «Вставай, вставай». И бабушка говорит: «Все хорошо». И потом она просто лежит. Подходят люди, о чем-то шепчутся, потом приезжает белая машина, бабушку увозят и возвращают назад в длинной коробке. Коробку заносят в зал. Бабушка в ней худенькая и какая-то не такая. Мама ставит тазик под коробку. Вокруг люди в черном, они плачут, но как-то чудно, громко и с завываниями.

Потом коробку выносят во двор, подходят люди, смахивают слезы рукавами, глядя на бабушку. Бабушка лежит. Наконец, ее вместе коробкой кладут на машину, которая медленно отъезжает, при этом какой-то мужчина кидает елочные ветки, а сзади идут люди с разными инструментами и играют медленную музыку, стараясь эти ветки обходить, не наступать на них – эта такая немного игра, обойди ветку с тромбоном, стараясь не сбиться с пути.

Так Габи поняла, что Бог наказывает девочек, рисующих на моющих обоях, забирая у них бабушек, и твердо решила не делать ничего дурного, но то и дело случались какие-то непредвиденные обстоятельства. Так однажды она взяла мамину марганцовку, нанесла на глаза и, когда смывала, обнаружила, что все ее лицо в крови. Габи позвонила маме на работу, та захрипела и положила трубку, перед этим тихо-тихо произнеся: «Еду». Инцидент был исчерпан после того, как мама взглянула на Габи, но потом пришлось помогать ей, неся бутылочку с надписью «корвалол». «Ох, Боженька, только не злись», – говорила девочка, глядя в небо, «я не нарочно». Она очень боялась шалить, но это получалось само собой.

-–

В школу она пошла со своим папой, который был немного навеселе, тогда она не понимала, в чем дело, только по реакции мамы можно было увидеть, что что-то не так. До какого-то возраста Габи не могла называть папу папой, потому что он был оборотнем. Он мог прийти среди ночи и рубить топором дверь, а они с мамой боялись. Он мог ломать и крушить мебель, и тогда они уходили в ночь на дачу, а иногда жили у маминых друзей. Так что Габи не могла обращаться к нему нежнейшим образом – в силу того, что он больше был похож на монстра, чем на человека, тем более отца. Внутри себя она называла его п. – это и пугать, и папиросы, и просто глухой звук. В ее первое сентября мама чмокнула ее, как всегда, пожелала хорошего дня и ушла на работу, а они с п. пошли в школу, где он заставлял ее позировать фотографу и улыбаться, в результате чего родилась фотография с самой натянутой улыбкой в мире. Габи стояла на линейке, смотрела на всех этих нарядных людей, но хотела только одного – по-маленькому. Она очень сильно хотела в кустик, но к п. она обратиться не могла, так как это же оборотень, а никого больше она там не знала, и сделала это в итоге в колготки.

Габи навсегда запомнила звук, который возникает, если шлепнуться мокрой попой на стул. Она сидела так на первом в своей жизни уроке и периодически подпрыгивала, чтобы снова услышать то чвяканье, которое казалось ей таким необычным. Когда они вернулись домой, она пыталась скрыть следы происшедшего, запихнув колготки в шкаф, но п. заметил это и начал ругать ее за то, что она не попросилась выйти. Габи пошла в угол – и это то, как началась священная пора школьной жизни, которая вся целиком будет развернутым повторением первого дня – с его хлюпающими звуками и угловатым наказанием за преступления, которые совершали смеховички, а виновата всегда была она.

Когда смеховички первый раз появились, она не испугалась, вежливо поздоровалась и попробовала вступить в контакт, но ничего не вышло, и тогда она попробовала их нарисовать, но вышло какое-то недоразумение, и тогда она написала им, написала, как умела, и это был прорыв, да. Да, вот что мне нравится, подумала она. И с тех пор в любой непонятной ситуации она утыкалась в книгу или делала ее сама, записывая свои состояния на листочках бумаги, руке, салфетке, но только не на обоях. На обоях она больше никогда не писала и не рисовала, никогда.

-–

Чего ждать от жизни в поселке городского типа, где после девяти лежащих людей на улицах больше, чем идущих? Что ждать от такого? Все шло к тому, что она показала бы Боженьке фильм ужасов по мотивам своей судьбы, но в какой-то момент Габи попала в волшебное царство воображения, и жизнь пошла по совершенно другому сценарию.

Первый эпизод был связан с книгами, выкинутыми в мусор. Мама работала на картонно-рубероидном заводе, и иногда брала Габи с собой, особенно когда работала по выходным, что случалось довольно часто. Любопытное существо могло часами бродить по огромному производству и «ничего не трогать», как они договорились. Руками было нельзя, но глазами-то можно. Там было столько открытий! Какие-то непонятные штуки, большие листы досок, мотки блестящих полов. Однажды после окончания рабочего дня они с мамой вышли на улицу, и в этот момент случилось то самое переломное событие, которое фатальным образом развернуло ее восприятие мира в сторону вещей, никогда в зоне ее интересов не находившихся. Она увидела настоящую реку книг. Книги лежали в самом разном состоянии – открытые, закрытые, перевернутые, свернутые, по фрагментам, но все вместе они были рекой. Габи тогда не знала слова «перфоманс» и не могла снять это на телефон и выложить в инстаграм (мобильных еще попросту не было). Она могла только почувствовать это волшебство своим маленьким сердцем, вобрать его, сохранить там.

Да, это была река книг. Сюда сгружали брак, который потом перерабатывали в полы. Мама сказала: «Иди, посмотри, может, найдешь себе что-то для чтения». Габи нырнула в пучину чуда и вытащила книгу про Нильса и диких гусей, а еще обе части «Алисы».

Придя домой, Габи с жадностью рассматривала свои сокровища. Нильс оказался полностью целой книгой, у которой просто не очень ровно обрезаны края, а «Алиса» была по частям, которые держались на ниточках. Мама дала эту книгу переплетчику, который был нанят заводом для сшивания бухгалтерских книг, и с тех пор у нее была настоящая книга, такая же, как в школьной библиотеке. Она не знала, с какой начать, и читала их обе в один момент, немного «Нильса», немного «Алисы», как будто женила их, и это именно то, как сложится ее жизнь – несмотря на внешний подозрительный антураж она будет сплошным счастьем и дерзким волшебством.

Да!

– Мама, Нильс полетел в Африку на гусе, я тоже так хочу!

– Нет, Габи, люди так не умеют. Посмотри, какой гусь маленький, а какой человек большой.

– Но мама, Нильсу же как-то удалось! Я все же попробую, ладно?

Мама обычно уходила в свои дела и часть разговоров увязала в нигде, вопросы оставались открытыми и были для Габи в некотором роде дверями несмотря на то, что она все еще немного боялась Бога с его резкими выпадами событий, но также осторожно разрабатывала план – как ей попасть в Африку на гусе. И примерно через пятнадцать лет все получится.

А пока она бродила по тихим потокам книг, ища что-то, что унесет ее дальше из этого времени и событий. Ей нравилось путешествовать. Еще ей нравилось ярко одеваться, но мама то и дело притаскивала в комнату серую вязаную одежду – то рейтузы, в которых она проходит три следующих года в силу отсутствия внятной альтернативы, то свитер с некоторой попыткой узоров, который она также будет вынуждена надевать в школу чуть ли не каждый божий день. Только потом, через много лет она узнает, что все это были свитера из книг. Обложки бракованных изданий пускали на пряжу, из которой плели сетки, а мама схватывала их, распускала, а потом вязала одежду. Так, с ранних лет Габи была одета в книги, сначала буквально, потом тоньше, метафорическим образом.

-–