Читаем Блюгид по Африке онлайн бесплатно

Знаете, как я подумала, уж если я все это видела, это будет свинством и кабанством оставить это в себе, не вывести, не счастливить людей описаниями этих мест. Вот потому и возник такой блюгид. Название этого сборника родилось как попытка привлечь внимание к книге, само собой, а также как использование шанса в который раз заявить о своей принадлежности к обществу поклонников и пособников синего. Понятно, что не обошлось без аллюзий на гид «Мишлен», а также приведен в действие механизм языковой игры.

Надеюсь, вам уже не терпится прочитать эту книгу, потому что сюда вложены поистине самые драгоценные, отборные воспоминания. Те, что до сих пор трогают колокольчик эмоций (вы можете услышать этот звук при чтении). Часть историй написана прямо по ходу путешествия, другая после возвращения, есть и сухофрукты – которые сначала отлежались в памяти, а потом вышли в слова. Но каждое из этих путешествий имеет отдельный домик в сердце, и когда в большой жизни что-то грюкает и накернивается, я ухожу мыслями в одну из моих элитных внутренних вилл воспоминаний. Буду рада, если и вы заглянете.

Я переехала в Мозамбик 15 марта 2007 года. По дороге, в Париже, у меня зажевало машинкой два посадочных билета, так что на последний рейс билета уже не было, по поводу чего у нас была небольшая интеракция с представителем авиакомпании в лифте. «Сто долларов и поцелуй». Что, простите? Это был мой первый полет в жизни, и я была несколько удивлена тому, как именно происходит воздушное сообщение. О том, что электронный билет есть в системе я, конечно, не знала поэтому, краснея лицом и трепеща пальцами, отдала аккурат последние деньги и немного чести (но это было в щеку!), после чего взошла-таки на самолет до Мапуту.

Первый шаг в новый город – это всегда тон и музыка ваших будущих отношений, и для меня это был жар, тепло, которое навалилось сразу всем своим телом, и ты немного растерялся, потому что такого тепла – такого именно громоздкого тепла – никогда в своей жизни не чувствовал. Во всех смыслах, понимаете. Мы росли в холодных историях, с сильным лимитом нежности, родители наши обогревались спорами, деды – войнами, а прадеды граничили с революцией с разных сторон, кто-то с горячей, кто-то с холодной, но без сохранения способности греть других людей. Мапуту как-то так навалился, как обнял, и я сразу почувствовала, что влипла всем сердцем. И что теперь я буду танцевать – только эти дурацкие туфли сниму.

Вид мой был максимально нелепым для Африки – шелковая блузка с вышитыми цветами, брюки-разлетайки и – да, тонкая примета русских путешественников – туфли на каблуке. Я готовилась к свиданию, но привезла с собой маленький театрик себя собой. И кроме того, пивоварню. Что?! Да, я начиталась страшилок о необеспеченности Мозамбика основными благами цивилизации и тащила домашний заводик по переработке хмеля. Летела я по вымышленному паспорту моряка, который сделал мне наморадо (namorado, возлюбленный). А вот и он. Подойдя к нам с пивоварней, он долго смеялся над этим перфомансом, после чего сильно сжал меня в руках, и на это мгновение я ангельски засияла всеми сияльнями и заново обрела утраченный в лифте кусочек чести.

По дороге до посольства, где нам предстояло обосноваться, я видела за окном бетонные трущобы, домики, из которых выбегали босоногие дети, выкатывались женщины с большими мисками бананов на головах, выходили худосочные, сияющие зубами мужчины, с лицами несветских повес. Жизнь кипела в бараках, а на меня продолжал наваливаться из окна этот африканский воздух, запах печеной картошки, огня и земли. Карл Лагерфельд, сделайте, пожалуйста, такие духи.

Дальше мне сразу вспоминается взрыв, хотя, согласно энциклопедии, он произойдет только через неделю. Мы валялись на нашем матрасе на полу, что-то живо обсуждая, беседовали, как вдруг раздался оглушительный звук, все дребезжало, звенело, грюкало, где-то вдалеке раздавались раскаты грома. Наморадо позвонил кому-то, после чего мы взяли паспорта, спустились до этажа ноль (так по-португальски обозначается первый) и быстро загрузились в машину. Мы приехали в кафе на берегу океана, взяли по большому мороженому с разными начинками и ели его, слушая отдаленные гулкие удары – громовые удары на оружейном складе, где рвались боеприпасы, детонируя один от другого, и откуда вылетали ракеты, разрываясь в домах на расстоянии десятков километров. Посольских эвакуировали в бомбоубежище, но наморадо рассудил, что ничего дурного не выйдет, если вместо этого мы поедем в желателию в саду влюбленных, и именно так и произошло. Мы спокойно пересидели взрывы, и даже посмотрели скульптуры влюбленных, часть из которых повторили.

Вечером мы поехали в ресторан Waterfront, где встретились с другом наморадо – Максом, который был похож манерами на юного немца в конце 30-х, он то и дело вытягивал руку и говорил лозунгами, но в целом был занятным парнем. Ресторан был с бассейном, где мы будем не единожды плавать, но в тот первый вечер я не могла надышаться морем. Море в темноте со всеми этими качающими лодочками представлялось мне как одна большая смелая и невероятная сказка. Почему другие об этом не знают?

Ночь полыхала африканской чернотой, огнями кораблей на ниточке горизонта, пятнами взлетающих самолетов и самой атмосферой безукоризненного дикого непривычно теплого в темноте драйва, которым люди обменивались в барах, ресторанах, на заправках, на улицах, во дворах, который питал, как светом, эти черные-черные ночи, в которых был один сплошной танец.

Мы стояли у гавани за столом, ели маленьких зажаренных кальмаров, похожих на осьминожиков, смотрели на экране регби и были обняты всем этим, мы были в тепле – в том самом смысле, что закладывает мать, прижимая ребенка к груди. Мы были обняты Африкой, убаюканы ею, и выхватывали из каждого момента жизни питательную энергию, чтобы танцевать внутри.

Вечером я впервые увидела, как это происходит: на заправку приехало несколько машин, они открыли двери, включили одну и ту же песню (для создания стерео) и получился танцпол, дикий, дерзкий, живой. Нарядные африканцы в блестящих костюмах выделывали с телами самые невероятные вещи. Наморадо принес мне апельсины вместо цветов, и мы начали бросаться ими в людей с интенцией, что три часа ночи и не хотят ли они сделать потише. «Апельсиновая просьба» сработала, и под утро нам удалось, наконец, уснуть. Первые дни я засыпала с неизменной улыбкой – мне казалось, что тут точно снимают какое-то кино, не может же жизнь быть такой насыщенной, яркой, вивидной и совершенно непредсказуемой. Может, да. Если ты в Африке.

На следующий день мы спрятали всю мою постыдную брендовую одежду, поехали в единственный в городе большой магазин и накупили поло, которые были в основном мне малы, потому что это все, что осталось. В следующие годы я буду одеваться в основном в аэропортах.

Продукты мы купили прямо на полу – на улицах женщины сидели на платках, называемых капуланами, и продавали танжерины, которые сняли с дерева за углом. Кроме того, там лежали манго и папайи, которых мы взяли большой пакет по причине чрезвычайной дешевизны, приехали в посольство и ели, раздирая руками, – это я так, аморадо уже пресытился этим и просто создавал компанию.

Африка стала моей любовью, моей смелостью, стержнем моей жизни. Но это потом. Сначала я спала. Чтобы стать принцессой, нужно поспать годик-другой. Именно так и происходила акклиматизация. Утром ты поделал пару дел, а потом приходит сон, берет тебя на руки и относит прилечь на пару минут. Когда ты открыл глаза, уже четыре. Пора готовить ужин. Но все же через некоторое время я поняла, что мои сны стали сильней, а контакт с миром гуще.

Кроме того, я поняла вот что: Африке не нужны загустители, там и так все очень густое. Папайя, танжерин, джинджер. Нежные лепестки пряничного перца и кофейного ладана. Очень крепкие, ярко сложенные дни, каждый из которых – шкатулка тепла, трогательности, милоты, нелепости и стихийной вывернутости явлений мира. Нараспашку – это здесь. Все целиком въесть – это тоже здесь. Бармалей – это не здесь. Это Африка, дети, она мало кому понятна, но, если влюбился, дороги обратно нет, будешь приезжать и проведывать ее тарелки гор, и ее праздничные порядки, и ее манговые деревья и ее оглушающее звездное небо, такое сильное в своей красоте, что слеза капкап. Антилопа. Жираф. Зебра. Импала.

Мапуту – квадратный, пыльный, веселый. В 1781 году португальцы основали тут укрепленное поселение, которое назвали Лоренсу-Маркиш в честь находчивого португальского купца, который в 1544 году исследовал часть юго-западного побережья Индийского океана и организовал на месте будущего города факторию для торговли с местными племенами. Городок сначала был карманным, но после строительства в 1895 году железной дороги, соединяющей его с британской Южной Африкой (Капской колонией), сюда начали съезжаться предприимчивые люди со всей страны. Лоренсу-Маркиш раздулся в несколько раз и стал столицей португальского Мозамбика. Название Мапуту в честь реки, которая тут протекает, город получил в 1976 году, через год после обретения независимости, когда африканская власть старательно стирала все португальские имена с карт.

Я провела в этом городе почти пять лет и больше всего любила смотреть, как он просыпается. Город зевает мягкими звуками молитвы. Человек в куртке поливает асфальт, резиновая змея волочится по земле. Воздух пропитан солью, водой и сдобными запахами. Бархатисто-черные ткачики суетливо рассаживаются по веткам, их пение похоже на щекотку. Вот выходят на дорогу первые продавцы газет. Они магнетизируют взглядом машины, в которых сидят потенциальные читатели местной «Not'icias» («Нотисьяш», «Известия»), мясистой папки газетной бумаги с полезной информацией вроде рассказа о том, как местная девочка съела суп из мертвой курицы и сошла с ума.

– Паштеиш! – с такими криками по дороге проходят мальчишки в пестрых бейсболках. Они несут подносы с булками или катят перед собой тележки, в которых дымятся всевозможные круглые и квадратные пироги, которые и есть паштеиш (past'eis). Печеные лакомства в это время дня востребованы в основном уличными работниками, но и случайный прохожий иногда купит пирожок-другой.

Шелестят школьниками шапы (chapa, местные маршрутки), мягкие женщины с песнями идут на работу, хлопают дверями фабрик трабальядоры, они же рабочие, плюхаются на коврики продавцы апельсинов. Город проснулся. Город загудел.

Я ныряю в автомобиль и еду завтракать в небольшое кафе «Наутилус». Паштелария – это что-то вроде нашей кондитерской. В этом кафе очень уютно по утрам. Я заказываю свежий тост с тунцом (tosta de atum), стакан шоколада со специями (chocolate quente) и наблюдаю через большие окна процесс создания первой за сегодня маски из черного дерева (ровно напротив – развалы ремесленников).

Если зайти чуть за угол, можно увидеть, как делают тапиоку – крупу из маниокового клубня. В корне маниока содержится ядовитая синильная кислота, и в общем-то есть это как-то нелогично, но большая часть африканцев только этими корешками и питается. Хитрым способом корень измельчается, раскладывается на платке и сушится 5-6 часов, чтобы яд испарился. Можно какой раз заказать тарелочку такой каши в кафе – из солидарности, хотя, признаюсь, омлеты с сыром мне нравились больше.

Мапуту – космополит, одетый в африканский костюм, сшитый в Индии китайскими мастерами. Чтобы почувствовать город, я иду гулять по нему пешком. Самая длинная улица носит имя Владимира Ленина (Avenida Vladim'ir Len'ine). Название это местные жители произносят по правилам португальской фонетики, ставя в каждом слове ударение на последний слог – Vladim'ir Len'ine. Как ни странно, улица с таким названием – это торговая линия из маленьких индийских магазинчиков с одеждой, едой и всячинами. Горожане не выражают недовольства относительно такого засилья азиатских товаров. Многие тут помнят, как выходцы из Индии в свое время спасли местное население от ужасного голода, который случился в стране в 1990-х после гражданской войны между социалистами и националистами. В стране был жуткий голод. Тогда индийцы и привезли сюда рис, бобы и консервы.

Вдоль улицы Владимира Ленина также очень много торговцев овощами и фруктами. Женщины рассаживаются на цветастые пледы и продают ананасы, помидоры, салат и другую зелень. Кукурузу и кешью жарят тут же, на решетках. Можно увидеть какой раз, как из ядовитых яблок вынимают орех, а еще часто в местных новостях пишут о том, что на заводе по переработке кешью опять начались забастовки – работники очень часто бастовали, что хозяин не покупает им резиновые перчатки, ведь плод кешью выделяет кислоту, которая разъедает кожу.

А мы дошли до конца улицы и оказались в той части города, которая называется Байша (Baixa), то есть «низ». Во времена колониализма здесь был «тростниковый город», тут жили только мозамбикцы, а богатые белые люди располагались в верхнем районе, который называется Алту (Alto, «верх»). После обретения независимости это разделение пропало, и теперь на Байше можно увидеть безумную эклектику. На одной стороне тычется вогнутой крышей в облака пышное китайское посольство, рядом с ним блестит гигантский торговый центр, а через дорогу расположен суперзаброшенный парк, который приветствует посетителей старинной табличкой: «Под деревья не писать».

Самое удивительное сооружение в Мапуту – это, конечно, железный дом, Каза-ди-Ферру (Casa de Ferro). Он построен Эйфелем в Бельгии и перевезен в Мапуту в качестве подарка губернатору города. Сразу ясно, что автор проекта никогда не бывал в Африке. Можете себе представить, как при температуре плюс сорок человек сможет находиться в железном доме? Сейчас в нем страдают работники Национального управления культуры. Жаль только, что он неумолимо пожирает самого себя ржавчиной.