Читаем Улица Венеалме (СИ) онлайн бесплатно

Занавеска хлопала, легкими взмахами полупрозрачной ладони прощаясь с тёплым, солнечным утром.

– Гели, я больше не могу, – сказала Аяна, ложась ничком на пол, прямо на коврик перед большой кроватью с балдахином, под светлый потолок, расписанный нежными цветами.

Это было невыносимо. Невыносимо. Это было ещё хуже, чем идти к Конде, не зная, жив ли он. Тогда это обжигало душу, и Аяна останавливала себя, но сейчас это бушевало ещё и по всему телу. Он был жив, и он нашёлся, но уехал снова, и это терзало. Невыносимо.

– Аяна, да что с тобой такое?

Аяна лежала и плакала прямо в пыльный ковёр, ощущая, как его жесткая шерсть натирает ей лоб и нос, и Гелиэр наконец позвонила в колокольчик.

– Вот, – послышалось через какое-то время от двери.

– На, выпей, – сказала Гелиэр, приседая на корточки рядом с ней.

Аяна приподнялась на одной руке. Каприфоль, густая, коричневая, мерзко сладковатая, пахучая, скользнула по языку.

– Что с тобой, Аяна?

Стакан легко стукнул по доскам пола, Аяна перевернулась на спину и уставилась в потолок.

– Мои друзья уехали. Они отвлекали меня от мыслей. Теперь мысли снова со мной, и мне тяжело.

– Может, я тебя отвлеку?

– Меня ничто не отвлекает, Гели. Ни книги, ни шитьё камзола, ни эти, – махнула она рукой на вышивку, – создания.

Гелиэр помолчала, обхватив колени, опустив густые чёрные ресницы, затеняя голубые глаза.

– Я тоже не могу отвлечься. Я постоянно думаю... Думаю...

Аяна схватила её за запястья.

– Нам надо остановиться, – сказала она, укладывая Гелиэр рядом с собой на ковёр. – Нам надо остановиться, иначе мы сойдём с ума.

– Это теперь всегда будет так? – жалобно спросила Гелиэр, разглядывая штукатурку и оправляя фиолетово-синий подол домашнего платья.

– Осталось всего два дня. Два дня. Ты выйдешь замуж, Гели. Мы пережили это ожидание, и ничего не случилось. Даже твой отец не стал уезжать в эйнот. Всё так гладко, что я прямо диву даюсь. Нас ни разу не заметили в бухте, и Анвер, который приехал с голубыми волосами под плащом и оставил лужи голубой воды в купальне, не вызвал вопросов.

– Так чего же ты так волнуешься?

Снова на один этаж с Айлери, в дом, где всем распоряжается кир Орман, без Конды, без возможности уехать к Кимату вечером или поговорить с Чамэ или Анкэ. Аяна моргала, лёжа на ковре и глядя в потолок, светлый, ровный, высокий, ощущая лежащую рядом Гелиэр, слушая её дыхание и чувствуя запах её сияющих гладких волос, распущенных, трижды за утро очень, очень тщательно расчёсанных.

Конда, где же ты? Где легкокрылый "Эйдемас", густо увешанный парусами, чем-то похожий на узкую, вёрткую улочку Ордалла, окрылённую неимоверным множеством парящих на ветру простыней на натянутых между домами верёвках?

– Может, я причешу тебя?

– Только не это! Пожалуйста! – прошептала Гелиэр, умоляюще сводя брови. – Только не опять!

Берега души омывали волны тревоги, каждая выше и холоднее предыдущей. Конда не вернулся. Что если режущий волны копэ "Эйдемас" слишком круто поймал ветер, и тот окунул его гирлянды парусов в волны холодного моря, рассыпая с палубы бочки, развевая по ветру канаты, гремя раскручивающейся с ворота цепью якоря?

Аяна вскочила.

Балясины, бокастые, светлые, ударами участившегося сердца провожали её вниз по лестнице, повторяясь над светлыми ступенями, белея, как костяшки беспокойно стиснутых кулаков.

– Это четвёртый стакан каприфоли, – сказала Саорин задумчиво. – Что ты собираешься с ними делать?

– С кем? – отрешённо промямлила Аяна, допивая последние капли омерзительно вонючего тёмно-коричневого настоя.

– С котами, которые придут по твою душу, как только ты въедешь в кварталы города.

– Не знаю. Дома я тискала Шоша и успокаивалась.

– С таким количеством каприфоли ты успокоишься ещё раньше, чем выйдешь из дому.

Они замолчали, глядя наверх, в окно, где Лерт усердно наполнял водой маленький неглубокий прудик.

– Теперь можно поселить там пару красногорлых лягушек, – сказала Саорин, подпирая щёку ладонью. – Они, во всяком случае, не такие требовательные, как мирабилии.

Аяна уронила голову на стол.

– Ну чего ты, Аяна? – жалобно повернулась к ней Саорин. – Не кисни, как забытое молоко, а то и я закисну!

Аяна упёрлась лбом в стол. Она не кисла. Она тихо горела.

– Ты что... Куда? – изумилась Саорин, глядя, как Аяна заливает горсть измельчённой каприфоли стаканом кипятка.

– Хочу ничего не чувствовать, – сказала Аяна твёрдо. – Как поддельная девушка из витрины.

– Смотри, осторожнее. А то завтра будешь, как снулая рыба. А тебе нужно будет отмыть до блеска свою кирью, – улыбнулась Саорин.

Ташта весело преступал по мостовой, потом поднялся в рысь, и Аяна отрешённо сидела на нём, почёсывая поддельную бороду, в новом тускло-красном камзоле.

– Сегодня будут занятия? – спросил Бертеле, шатая языком нижний клык, готовый выпасть. – Ого! Анвер, что с тобой? Ты пил? У тебя глаза мутные.

– Нет, – сказала Аяна. – Это каприфоль. Приходи, да. Сегодня будем писать под начитку.

– Не-е-ет...

– Да, дружище. Да.

Она шла к лавке Иллиры, медленно плывя среди своих мыслей, растворённых или взвешенных в настое каприфоли, который занимал всё внутреннее пространство и Анвера, и Аяны.

– …. Новый день встаёт над миром, – бубнила она, шагая туда-сюда по кухне и глядя, как Кимат пытается заткнуть щель в стене скомканной бумажкой. – Новый день...

Скрип грифелей по листам бумаги прекратился.

– Сдавайте. Все подписали?

– Лаудар не закончил! – завопил кто-то.

– Лаудар, на чём ты остановился? – подняла глаза Аяна.

– Всё, всё, – хмуро пробурчал Лаудар. – Орсеме, за своими делами следи.

Иллира, подняв бровь, смотрела, как вихрастые, кудрявые, стриженые и длинноволосые головы исчезают в дверях.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Аяна, внимательно глядя ей в лицо.

– Всю ночь прихватывало, – покачала головой Иллира. – Всё без толку пока.

– Как бы нам так устроить, чтобы ты и за мной сразу послала, – сказала Аяна, подходя поближе и беря её за руки. – Иллира, хочешь, я освобожу тебе комнату? Не придётся ходить по лестнице.

– Нет. Точно нет, и не надо снова спрашивать. Мне не настолько тяжело. Ох...

Она схватилась за поясницу и сморщилась.

– Нет, нет, – подняла она ладонь, успокаивая Аяну. – Просто в ногу отдаётся. Как твоя мама выдержала столько детей?

– У неё ноги болят, – вздохнула Аяна, присаживаясь за стол, хватая Кимата на колени и и перебирая листы. – И три зуба испортились совсем. И голова болит на погоду. Моя сестра вообще к концу еле передвигалась. Я как-то прижалась к её животу, так Ленар меня оттуда так пнул, что аж в ушах зазвенело. У тебя всё готово? Точно? Может, ещё раз проверим? Пелёнки...

– Ты меня раздражаешь. Уйди с глаз моих, – пробурчала Иллира. – Быстро.

– А меня ничто не раздражает... – задумчиво сказала Аяна, чувствуя, как безбрежное море каприфоли качает её на своих золотистых волнах.

– У-у-у! – прошипела Иллира.

Аяна с восторженным Киматом под мышкой опасливо выскользнула из-за стола, шмыгнула в комнату и прилегла на кровать, просматривая листы.

Ишке свернулся прямо на разбросанных листах, и Аяна, открыв глаза, спросонья не сразу сообразила, почему от него по покрывалу расползаются строчки букв.

– Ах ты балбесина! – тихо воскликнула она, глядя на тёмную макушку Кимата, который так и заснул рядом с ней.

Ишке потянулся, хрустя бумагой. Она тихонько вытаскивала из-под него слегка помятые листы, а кот лишь прищурил зелёный глаз, устраиваясь поудобнее.

– Ладно. – Она зевнула и посмотрела на светлеющее небо. – Спите уж. Нет покоя в моей постели.

Гелиэр беспокойно ходила по комнате в нижнем платье, и Аяна, монотонно продёргивая иголку с зелёной нитью туда-сюда через холст, следила за ней глазами.

– А что если...

– Нет, – отрезала Аяна. – Ты не споткнёшься. Успокойся, а то я снова начну тебя причёсывать.

– Пожалуйста, только не это! – простонала Гелиэр. – А что если я обольюсь вином?

– Я могу попытаться устроить, чтобы он не поил тебя вином.

– Нет-нет, – забеспокоилась Гелиэр. – Аяна, а как...

– Нет, – отрезала Аяна. – Успокойся. Я не буду больше ничего рассказывать тебе, потому что у тебя в голове и так слишком много мыслей.

– У нас заканчивается каприфоль, – сказала Саорин, заглядывая в дверь. – Хватит ещё стакана на два.

– Уителл не заказывал больше?

– Илойте выбрал все запасы в ближайших лавках, – хихикнула Саорин. – Аяна, может, сама наберёшь?

– Через пару недель можно будет. У вас собирают всё растение, а у нас сушат корни. Они пока не набрали силу.

– Там купальня готова, – крикнула снизу Видана. – Слышишь, Рин?

– Слышу,– отозвалась Саорин. – Луси всё принесла?

– Пора нам тебя отмыть, – сказала Аяна. Пойдём.

Купальня, прогретая, влажная, чуть не задушила запахом цветочных лепестков.

– Ох, – только и выдохнула Аяна, приседая под тяжестью этого запаха, как испуганная лошадь. – Что за...

– Тебе не нравится? – удивилась Гелиэр. – Это же цветы. Говорят, полезно для спокойствия души.

– Не все цветы одинаково полезны, – поморщилась Аяна, вспоминая нежный цветочный аромат от широких, ниспадающих красивыми складками рукавов роскошного, искусно пошитого халата господина Тави, гнилого подонка, из-за которого Конда лишних пять месяцев мучился от безумия в одиночестве. – Я не очень люблю такие сладкие запахи.

– Я тоже не очень. Мне нравится аромат каприфоли и той... полыни, из которой ты плела ошейник своему бродячему коту.

– Так может, ты у нас котик, а, Гели? Эй, стой, ты и моешься в сорочке? – вытаращила глаза Аяна. – Ты куда? Снимай!

Гелиэр оторопела.

– Но... Ты... Как... Это неприлично! – покраснела она. – Я же... увижу... всё!

Аяна с размаху хлопнула себя ладонью по лицу.

– Ты хочешь сказать, что всё это время, всю свою жизнь ты не разу не раздевалась, когда моешься?!

– Это... Аяна, а ты что, моешься... Голой?!

Они смотрели друг на друга с ужасом в глазах, потом Гелиэр опустила взгляд.

– Так нельзя. Это неприлично.

Аяна вспомнила, как бухта нежила её в тёплых волнах под серым небом, а море омывало обнажённую кожу и качало, как мамина рука в колыбели.

– Гелиэр, если бы это было неприлично, люди бы рождались одетыми. Раздевайся и бери мочалку. Чтоб не было пятна на имени его...

– А?

– Вспоминаю одну пьесу Харвилла. Мы с сёстрами мылись вместе без сорочек. Если хочешь, я намылю тебя и отмою тебе спину, и сама даже сорочку снимать не буду ради приличий, но тебе придётся раздеться. Что это за мытьё?! Чем больше я тут живу, тем меньше понимаю. Хватит. Я гватре.

Она натирала до скрипа смуглую кожу Гелиэр, ладонью перекладывая образовавшуюся пену ей на волосы, пока кирья не стала похожа на гору, за вершину которой зацепилось огромное облако.

– Задери руки.

– Я слышала от одной кирьи, что на юге девушки выдирают с корнем волоски в подмышках, – сказала Гелиэр.

– Это же жутко больно, – поморщилась Аяна, отмывая шею кирьи до красноты и блеска. – Ужас.

– Да. Мне и вот эти два волоска между бровей больно выщипывать, а там...

– Фу. Ладно, это их дело. Всё, остальное отмывай сама. Высунь ногу наружу, я как следует пройдусь мочалкой.

Аяна оттирала жесткой мочалкой стопы Гелиэр, внутренне содрогаясь от заживших мозолей на нежной коже.

– Я надеюсь, туфли ты наденешь старые? – спросила она, поднимая голову.

Гелиэр расширила глаза, и Аяна тоже.

– Нет, Гели! Пожалей себя! – схватилась она за волосы, забыв о мочалке. – Вот чёрт... Ой, кирья, прости! – воскликнула она, хватаясь за голову второй рукой.

– Ты и похлеще ругалась во сне, – сказала Гелиэр, опуская глаза. – Я даже кое-что записала себе в дневник.

– Я ругалась во сне? – ужаснулась Аяна.

– Да. Как-то раз, когда ты в очередной раз пришла вся вымотанная и заснула прямо за вышивкой. Ты громко ругала какого-то Раталла.

Аяна покраснела.

– Прости. Прости, пожалуйста. Погоди, в каком смысле записала в дневник?

– Ну, тайный дневник. Описание каждого дня. Ты не ведёшь? Перед сном?

– Нет, – пожала плечами Аяна. – Только не выдавай меня киру Алману, хорошо?

– Конечно, – рассмеялась Гелиэр. – Я что, глупая? Если бы не ты, я могла бы...

– Перестань, Гели.

– Я отмыла всё, что могла. Можешь тоже помыться. Будем обе сиять. Всё равно ты намочила голову.

– Ты не против?

– Нет. Я пока смою пену. Только не смотри, мне неловко.

Аяна скинула сорочку и соскользнула в купель, полную пены и лепестков, с удовольствием оттирая кожу, будто снимая слой тревог и волнений.

– Я все равно не понимаю, – сказала она, отжимая мокрые волосы, когда смыла пену оставшейся тёплой водой. – Неприлично смотреть на собственное тело, но при этом совершенно в порядке вещей, что тебя, одетую в прилипшую сорочку, моет другой человек?

– Не человек, а капойо или ками, – сказала Гели и тут же зажала рот рукой. – Ох...

Аяна задумчиво пожевала нижнюю губу, накидывая нижнее платье.

– Я не обижаюсь, – сказала она наконец. – Я просто пытаюсь понять. Ладно. Мы готовы идти?

Они прошли по крытой галерее в дом и поднялись по лестнице мимо балясин, размечавших такты какой-то неслышимой мелодии, которой вторили каблуки их туфелек, отстукивая сложный ритм перемешавшихся шагов.

Аяна сидела и расчёсывала мокрые волосы, и тёмное пятно от воды на подоле расширялось.

– Я иногда завидую тебе, – сказала она. – Тебе даже волосы расчёсывать не надо после мытья. Они как будто не путаются. У меня после каждого мытья вот такая длинная мочалка, – пожаловалась она, двумя пальцами приподнимая часть мокрых прядей.

– Зато мягкие. И причёски держатся. Не то что у меня, – вздохнула Гелиэр, встряхивая перекинутыми через спинку кресла тёмными прядями, отчего по комнате полетели холодные мелкие брызги. – Ой, прости. Я как Кортас. Он очень любил после пробежки под дождём отряхнуться в холле. Саорин чуть не плакала, отмывая стены. Он обожал пробежаться где-нибудь по глине, а потом по всем полам были его следы.

Аяна замерла, воспоминание взволновало её. Следы глины с её босых ног на полу двора арем Дэна, когда Верделл прибежал и сказал: "Кира завалило брёвнами". Конда, беспомощный, которого несли на створке двери. "Вы несёте меня, как покойника". Он сказал, что вернётся к свадьбе. Она завтра. Завтра свадьба Гелиэр, завтра придётся ехать в тот страшный дом, а его всё нет.

Аяна вскочила, оставив застрявший гребень в волосах. Нестерпимо хотелось увидеть его, коснуться. А что если ей всё приснилось? Его возвращение, то, как он привёз её на Венеалме? Нет, нет. Гели выходит замуж благодаря ему. Он пролил свою кровь и отдал свою свободу, чтобы это стало возможным. Он вошёл в комнату, и с кулака капала кровь, а она стояла в остром солнечном луче и злилась на него, тратя драгоценные мгновения, когда могла бы просто быть рядом с ним или обнимать его, сгорая дотла и возрождаясь снова.

Аяна зарычала, сжимая кулаки, и вцепилась в волосы, пугая Гелиэр, которая вскочила из-за столика, роняя щётку.

– Аяна... Аяна! – воскликнула она, пятясь за кровать. – Аяна, что с тобой?!

– Всё хорошо, – сказала Аяна, пытаясь отдышаться. – Я просто... немного переживаю. Давай-ка примерим твоё завтрашнее платье.