Читаем Учиха: До рассвета онлайн бесплатно
Учиха: До рассвета
Книга «Учиха: До рассвета» написана автором DnK. В ней рассказывается история парня по имени Даниил Антонов. Он жил обычной жизнью в нашем мире, но умер в глупой ситуации. После этого он просыпается в другом мире, в теле ребёнка из клана Учиха — одного из самых опасных кланов деревни Коноха. Теперь его зовут Рю Учиха. Главный герой — Рю, или Даниил. Он помнит свою прошлую жизнь и осознаёт, что попал в сложный и жестокий мир. С этого момента начинается его новая жизнь. В этом мире дети учатся быть ниндзя с самого детства. Война, опасности и предательства — это часть повседневной жизни. Рю понимает, что его ждёт трудный путь. Сюжет показывает, как Рю растёт и адаптируется к новой жизни. Он учится контролировать свою чакру, овладевает техниками и постепенно становится сильнее. При этом он понимает, что путь шиноби полон рисков. Больше всего его беспокоит будущее клана Учиха, ведь он знает, что идёт на катастрофу, но при этом хочет найти способ изменить судьбу. В книге много внимания уделяется внутреннему развитию героя. Рю приходит к мысли, что путь настоящего ниндзя начинается с момента, когда ты надеваешь повязку на лоб и понимаешь, какую цену придётся заплатить за эту роль. Он осознаёт, что просто быть учеником мало. Требуется знать, что впереди будут потери и жёсткие испытания. Кроме того, Рю сталкивается с проблемами политической борьбы между кланами и деревней. В книге упоминаются важные персонажи и события, которые влияют на ход истории. Например, упоминаются влиятельные фигуры, такие как Данзо, и сложные решения, которые приходится принимать, чтобы сохранить баланс сил. Ключевой конфликт — это желание Рю сохранить свой клан и выжить в мире, где страх и власть часто решают судьбы. Ему приходится учиться быть не только сильным воином, но и умным стратегом. Он осознаёт, что нельзя просто кричать о переменах. Нужно действовать осторожно и продуманно. На протяжении книги показано, что обычная жизнь в Конохе — это только видимость. За этим фасадом скрываются войны, интриги и жёсткие испытания. Дети учатся сражаться с самого раннего возраста. Рю наблюдает за тем, как другие растут и готовятся к своей судьбе. Он также испытывает страх за своё будущее и будущее своих близких. По мере развития сюжета Рю учится разбираться в сложных отношениях и принимать тяжелые решения. Ему приходится выбирать между долгом к клану, личной безопасностью и попытками изменить ход истории. От его выбора зависит не только его жизнь, но и судьба многих людей.«Учиха: До рассвета» показывает, что жизнь в мире шиноби — это постоянный выбор и ответственность. Герой растёт, учится понимать, что не существует лёгких путей. Он принимает на себя ответственность за свои действия и знает, что однажды придётся заплатить большую цену за свою силу и позицию. История Рю — это рассказ о взрослении, борьбе и попытках сохранить себя и своих близких в жёстком мире. Автор DnK не боится показывать трудности и противоречия, с которыми сталкивается главный герой. Книга даёт простое и понятное представление о жизни в клане Учиха и о том, как рождается настоящий шиноби.
Проза / Проза о войне / Роман, повесть / Современная русская и зарубежная прозаМеня звали Даниил Антонов. Двадцать пять лет. Работа, спорт, редкие вечера с аниме, телефон перед сном, будильник утром и привычка думать, что жизнь стоит на рельсах. Не шикарных, конечно. Обычных. Ржавых. Зато понятных. Я считал себя нормальным человеком. Весёлым, но с головой. Умел работать, держать слово, думать логически и обходить стороной совсем уж идиотские идеи. Потом я умер от собственной тупости. Вселенная, видимо, решила, что тонкий юмор ей больше не нужен, и выбрала медведя.
Вечер начинался хорошо. Дача стояла за городом, у края леса. Старый дом с облезлыми рамами, крыльцо, трава по щиколотку, мангал у забора, пластиковые стулья, пакеты с мясом, бутылки на столе и колонка, орущая так, будто пыталась добить всё живое в радиусе километра. За мной заехали уже весёлые. В машине пахло пивом, табаком, дешёвым одеколоном и уверенностью людей, которым до беды оставалось несколько часов. Мы гнали за город, смеялись, орали под музыку, спорили о какой-то ерунде. Здравый смысл ехал с нами первые десять минут, потом открыл дверь на ходу и спасся.
На даче всё пошло по стандартному сценарию. Разожгли мангал. Разлили по стаканам. Девчонки смеялись у крыльца. Мишаня доказывал, что мясо надо переворачивать чаще. Антоха ругался с углями и выглядел так, будто ведёт личную войну против огня. Я пил, ел, смеялся и чувствовал себя живым. Смешное ощущение, если знать, чем вечер закончится.
Солнце село быстро. Лес за забором потемнел. Днём это были обычные деревья, кусты, тропинки и комары. Ночью между стволами появилась глубина. Свет от дома доходил до первых веток и дальше сдавался. За этой границей начиналась чужая территория. Нормальные люди у такой границы разворачиваются. Мы пошли вперёд.
Кто предложил — уже не вспомню. Алкоголь часто говорит чужими голосами. В какой-то момент идея «сходить в лес» показалась нормальной. Даже весёлой. Трое взрослых мужиков, пустые головы, тёплая ночь, дурная бравада. Человечество строило города, запускало ракеты, писало книги, а потом всё равно приходило к решению пьяным лезть в тёмные кусты.
Мы прошли метров двадцать. Всего двадцать. В городе это расстояние от подъезда до мусорки. В лесу ночью двадцать метров превращаются в отдельную страну. За спиной ещё виден жёлтый свет окон. Впереди уже шевелится темнота. Ветки цепляются за одежду. Земля пружинит под ногами. Каждый хруст звучит слишком громко.
Мишаня остановился первым. Он замер, вытянул руку и сипло сказал:
— Даня, блять… там, походу, медведь.
Я хотел заржать. Уже набрал воздух, чтобы выдать что-нибудь умное. Про белочку. Про куст. Про то, что у Мишани начались спецэффекты после третьей бутылки. Кусты впереди пошли ходуном. Тяжело. Медленно. С треском. Из темноты вышла огромная тень. Сначала она казалась просто куском леса, который решил двинуться к нам. Потом остатки света скользнули по мокрой шерсти, по широкой морде, по лапам, способным вскрыть человека быстрее, чем тот успеет осознать воспитательную функцию природы. Медведь стоял в нескольких метрах. Живой. Тяжёлый. Настоящий.
От него пахло землёй, шерстью и диким зверем. В маленьких глазах не было злости. Там было раздражение. Мы шумели в его лесу, воняли алкоголем и мясом, лезли туда, где нам делать было нечего. Для него мы были помехой. Мягкой, громкой, глупой помехой.
Антоха выдохнул что-то невнятное. Мишаня попятился. А я сделал то, что потом можно было бы поставить на памятнике, если бы памятники ставили идиотам за вклад в естественный отбор. Я повернулся к пацанам и сказал:
— Щас я дам ему пизды.
В голове в тот момент, видимо, работал один-единственный отдел. Тот самый, который отвечает за мужскую браваду, плохие решения и фразу «да нормально всё будет». Я шагнул вперёд. Один шаг.
Медведь ударил. Лапа пришла сбоку, как сорванная дверь. Рёбра вспыхнули болью. Воздух вылетел из лёгких. Мир перевернулся, размазался, ударил меня землёй по лицу. Я лежал в траве и пытался вдохнуть. Не получалось. Где-то рядом орали пацаны. Один голос сорвался на визг. Второй тонул в мате. В ушах стоял глухой шум. Перед глазами дрожали стебли травы, чёрная земля, кусок моей руки, которая почему-то лежала под странным углом.
Я попытался подняться. Тело отказалось. Медведь ударил ещё раз. Боль стала широкой, далёкой. Будто кто-то открыл внутри меня тёмную яму, и я начал проваливаться в неё всем телом. Крики ушли дальше. Дача, свет, музыка, дым от мангала — всё отступило за толстое стекло.
Последняя мысль вышла удивительно ясной: «Умер из-за медведя. Красавчик, Даня. Просто вершина пищевой цепи.» Потом мир погас.
Сознание вернулось через свет. Резкий, мутный, режущий. Он бил в глаза сквозь влажную пелену. Воздух был тёплым, густым, с запахом трав, крови, дыма и горячей воды. Тело казалось чужим. Маленьким. Бесполезным. Слишком слабым для человека, который ещё недавно считал себя взрослым мужиком. Рядом говорили люди. Я слышал незнакомую речь и понимал её. Слова ложились в голову сразу, без перевода. Это должно было насторожить сильнее, но мозг занимался другой катастрофой: он пытался выяснить, почему я не могу нормально повернуть голову.
Я открыл глаза. Комната была низкой. Деревянные балки. Бумажные перегородки. Тусклый свет лампы. У стены стояла женщина в тёмной одежде. У двери — мужчина с коротким клинком. Его лицо было спокойным, но рука лежала близко к оружию. Меня держала девушка. Молодая. Черноволосая. Бледная. Красивая так, что мозг отметил это даже в состоянии тотального краха, потому что мозг — мерзкая машина с кривыми приоритетами. На висках у неё прилипли влажные пряди. Губы пересохли. Пальцы дрожали от усталости, но руки держали меня бережно. В голове возникла первая нормальная мысль: «Как она держит мои восемьдесят шесть килограммов?»
Я попытался пошевелить рукой. Перед глазами дёрнулся маленький красный кулак. Я уставился на него. Пальцы были крошечные. Сжатые. Мягкие. Никакого контроля. Никакой силы. Я попытался сказать хоть что-нибудь. Объяснить ситуацию. Потребовать ответы. Выругаться.
Из горла вышло:
— Агу…
Я замолчал. Попробовал снова:
— Агу… гы…
Внутри стало тихо. Очень тихо. Я — младенец. Тело слабое. Голос бесполезный. Шея живёт по своим законам. Руки похожи на два неудачных проекта. И где-то там, в прошлой жизни, лежит мой труп после встречи с медведем. Прекрасно. Вселенная убила меня, а потом заперла в ребёнке. Высший юмор, конечно. Где-то ангелы, наверное, хлопают себя по коленям.
Я начал смотреть внимательнее. Одежда. Комната. Оружие. Повязки. Металлические пластины. На лбу у мужчины у двери был знак. Лист. Символ Конохи. Я знал его слишком хорошо. Секунду я просто смотрел. Потом холод прошёл по сознанию, хотя тело лежало в тёплых руках.
«Нет.» Мысль ударила точно. «Я в мире Наруто.»
Я перевёл взгляд на девушку, потом на мужчину у входа, потом снова на протектор. Коноха. Шиноби. Чакра. Кланы. Войны. Дети с кунаями. Мир, который по телевизору выглядел ярким, шумным и героическим. Мир, где с экрана кричали про дружбу, волю огня и мечты. Мир, в котором за кадром детей хоронили раньше, чем они успевали вырасти. Я хотел рассмеяться. Получилось сопение.
POV: Шинген Учиха
Шинген Учиха стоял у входа и смотрел на ребёнка. За стенами дома квартал Учиха погружался в ночь. По улице прошёл патруль. Сандалии сухо стукнули по камню. Где-то скрипнули ворота. Дальний голос коротко окликнул дозорного, получил ответ и стих. Коноха жила обычной ночной жизнью. Но в квартале Учиха даже тишина имела порядок. Здесь знали, кто вышел из дома. Кто вернулся позже. У кого горит свет после полуночи. Какая семья ждёт письма с границы. Какой мальчик впервые активировал шаринган после похорон старшего брата.
Шинген видел многое. Войны. Разорванные тела. Пепел после техник огня. Камни, на которых кровь высыхала тёмными пятнами. Молодых шиноби, вернувшихся с миссий с глазами стариков. Женщин, которые встречали отряды у ворот и понимали ответ раньше, чем командир открывал рот. Он привык к страху. Страх можно было спрятать под дисциплиной. Под голосом. Под приказом. Под гербом клана. Учиха рано учили детей стоять ровно, даже когда внутри всё трясётся. Снаружи слабость замечали быстро. В клане её запоминали ещё быстрее. Сегодня Шинген боялся иначе. Он смотрел на ребёнка в руках жены и чувствовал, как старая броня трескается в самых неудобных местах.
Айко лежала на футоне. Бледная, измученная, живая. Её дыхание было неглубоким, но ровным. В руках она держала сына. Их сына. Много лет это слово жило в доме как запретное. Сначала были надежды. Потом лекари. Потом травы, молитвы, молчание, короткие разговоры за закрытыми дверями. Потом ночи, в которых Айко отворачивалась к стене, а Шинген делал вид, что спит, чтобы не унижать её своим сочувствием. Надежда в доме шиноби была опаснее открытого врага. Враг приходил с оружием. Надежда приходила тихо, садилась рядом и заставляла ждать. День за днём. Год за годом. А потом уходила, оставляя после себя пустую комнату и женщину, которая больше не поднимала глаза на детские голоса за окном. Теперь ребёнок дышал. Маленький. Красный. Злой на мир. Живой.
Шинген подошёл ближе и опустился рядом с футоном. Старое колено отозвалось тупой болью. Возраст всегда находил способ напомнить о себе, особенно в минуты, когда человек хотел выглядеть сильнее.
— Ками услышали нас, — сказал он тихо.
Айко улыбнулась. Слёзы стояли у неё в глазах. Простые слёзы. Без силы крови. Без шарингана. Без клановой гордости.
— Я боялась поверить до самого конца, — прошептала она. — Столько лет, Шинген.
Он накрыл её ладонь своей.
— Теперь он здесь.
Слова вышли грубовато. Шинген умел отдавать приказы, вести споры на совете, разбирать ошибки молодых шиноби. О счастье он говорил плохо. В их мире красивыми словами чаще прикрывали похороны, а он слишком часто видел, как это выглядит. Ребёнок заворочался. Сморщил нос. Недовольно выдал:
— Агу…
Айко тихо рассмеялась:
— Смотри. Уже сердится.
— Учиха, — сухо ответил Шинген. — Было бы странно иначе.
У двери лекарка опустила глаза, пряча улыбку. В доме старейшины даже радость держалась в рамках. Айко посмотрела на мужа:
— Как мы назовём его?
Шинген молчал несколько секунд. Имя в клане не бросали на ребёнка случайно. Оно становилось первым грузом. Первым направлением. Иногда — первой цепью. Одни имена тянули к мёртвым. Другие заставляли жить за чужие ожидания. Он посмотрел на сына. Младенец открыл глаза. И Шинген застыл. Взгляд был странным. Слишком собранным для новорождённого. Слишком внимательным. Ребёнок смотрел не сквозь людей, как большинство младенцев, а на них. На комнату. На дверь. На протектор у стражника. Будто запоминал.
Внутри Шингена шевельнулось беспокойство. Клан Учиха знал цену необычности. Иногда она становилась силой. Иногда проклятием. Чаще — тем и другим. Ребёнок снова издал бессмысленный звук и дёрнул крошечной рукой.
Айко погладила его по щеке:
— Он будто уже всё понимает.
Шинген отвёл взгляд на миг. В доме, где долгие годы не было детского плача, подозрение звучало бы как предательство.
— Рю, — сказал он.
Айко повторила имя:
— Рю.
— Дракон, — произнёс Шинген. — Тот, кто рождается с небом в крови.
Айко долго смотрела на младенца. Потом кивнула:
— Учиха Рю.
Имя легло в комнату тихо, но прочно. Шинген снова посмотрел на сына. Он не сказал жене, что квартал Учиха давно стоит на тонком льду. Не сказал про взгляды из администрации, про старые обиды, про разговоры, которые обрываются при чужих шагах. Не сказал, что сильный ребёнок в сильном клане получает внимание раньше, чем учится ходить. В эту ночь Айко держала сына. Этого хватало.
POV: Рю Учиха
Бля.
Так. Спокойно. Сначала я пытался убедить себя, что это посмертная галлюцинация. Мозг умирает, нейроны искрят, фанат аниме получает тематическую заставку перед окончательным выключением. Очень логично. Очень удобно. Можно было бы подождать, пока всё растворится. Но ничего не растворялось. Комната оставалась на месте. Женщина дышала рядом. Мужчина у двери стоял с оружием. Свет лампы дрожал на бумажной перегородке. Ткань касалась кожи. Тело ныло слабостью. Где-то внутри урчал голод, простой и наглый, как налоговая. Я был жив. В мире Наруто. В клане Учиха. Три факта, и каждый звучал как отдельный приговор.
В детстве, когда смотришь аниме, всё кажется другим. Яркие техники. Дружба. Соперничество. Турниры. Эпичные речи. Герои встают после ударов, злодеи объясняют мотивы, а судьба почему-то всегда даёт главным персонажам ещё один шанс. Теперь я лежал в младенческом теле и понимал: на экране показывали верхний слой. Под ним была система. Деревня, где дети становятся солдатами. Кланы, где кровь превращают в ресурс. Старейшины, которые говорят о мире и считают тела. Анбу, Данзо, Корень, печати, тайные миссии, пропавшие шиноби, эксперименты Орочимару, хвостатые, войны, резня. И я оказался в фамилии, которую канон уже отметил красным. Учиха. Красивые глаза, сильные техники, древняя гордость, семейные гербы на спинах. А ещё подозрения, изоляция, ненависть, политическая петля, которая однажды затянется на шее целого квартала.
Если я родился до резни, времени мало. Если сильно до резни — времени всё равно мало. В этом мире любые годы заканчиваются быстро, когда где-то наверху взрослые люди начинают решать, кого можно принести в жертву ради «стабильности».
Первое — выяснить дату. Нужно понять, кто сейчас Хокаге. Жив ли Минато. Родился ли Наруто. Сколько лет Итачи. Есть ли уже Саске. На каком этапе отношения клана и деревни. Любая мелочь станет ориентиром. Разговоры слуг, патрулей, родителей, старейшин. Я пока не могу говорить, зато могу слушать.
Второе — тело. Сейчас я беспомощен. Абсолютно. Рука дёргается, голова тяжёлая, глаза быстро устают. Взрослое сознание сидит внутри организма, который проигрывает собственному пищеварению. Унижение уровня бог. Но тело вырастет. Когда смогу держать голову — начну контролировать движения. Когда смогу ползать — начну укреплять мышцы. Когда смогу ходить — начну тренироваться тайно, насколько позволит возраст. Потом чакра. Контроль. Выносливость. Тайдзюцу. Клановые техники. Метание. Анализ. Я знаю достаточно, чтобы понимать простую вещь: шаринган сам по себе никого не спасает. В каноне хватало людей с великим наследием, которых убивали быстро, грязно и без уважения к генетике.
