Читаем Ученый онлайн бесплатно

Официально он был Иван Иванов, неофициально, у парашкинцев, — дядя Иван, а в школе его звали Ванюхой. И это увеличительное название в полной силе оправдывалось его русой бородой, длинными спутанными волосами, большими ручищами, которые он обыкновенно прятал под учебный стол вместе с ногами, и всей его неуклюжей фигурой, которую он сам не знал, куда деть. Он всегда сидел на задней скамейке школы и боязливо шевелился там, пугаясь сам своего огромного тела, которое казалось чудовищным среди маленьких клопов, сидящих впереди и по бокам его. Когда он по забывчивости вынимал руки наружу, то они захватывали пространство чуть не полпарты; это вызывало протест со стороны сидевшего рядом с ним Яшки, который колотил в бок невежу. Тогда левиафан[1] в замешательстве прятал руки обратно под парту.

В парашкинской школе были ребята семи, десяти, много пятнадцати лет; а Ванюхе было, пожалуй, тридцать — нелепость, которой изумлялись все парашкинцы.

Сначала учитель, не очень грамотный человек, приехавший в школу потому, собственно, что есть ему было решительно нечего, отказался принять "в ученье" такого монстра[2] и с хохотом выпроводил его за дверь, когда последний выразил свое намерение "почитаться". Но после одного вечера, во время которого слышался некоторыми парашкинцами визг поросенка, начавшийся подле избы дяди Ивана и окончившийся в избе учителя, после этого вечера школа в лице ее распорядителя навсегда приняла в свои недра Ванюху.

Ванюха не злоупотреблял позволением; он ходил на учение только раз, редко два раза в неделю, в такое время, когда старая его мать, Савишна, не качала грустно головой и когда его скудное хозяйство не могло пострадать от его безрассудного намерения. Что касается до парашкинцев, то Ванюха мало обращал на них внимания; изредка только сердился, если кто-нибудь из них начинал усовещивать его.

К счастью, ему не было надобности мозолить глаза всем своим парашкинцам. Изба его, с земляной крышей, на которой все лето росли большие кусты полыни, выглядывала окнами прямо на школу; вследствие этого Ванюха быстро проскальзывал к учителю и не подвергал себя постоянному посмеянию.

Только ребятишки часто досаждали ему; но здесь он был сам кругом виноват. Сидя на задней скамейке, он вел себя иногда совершенно непозволительно. Ребятишки не смеялись над его бородой и нисколько не удивлялись тому, что вот тут, среди них, сидит огромный верзила и вместе с ними ломает по звуковому методу свой устаревший язык. Они глумились только над его несообразительностью. И это было ему поделом. Короткие слова Ванюха произносил хорошо, одним духом; но иногда ему попадалось предлинное слово, которое он вынужден был переламывать пополам, да и то часто ничего не выходило: выговорит первую половину слова, а дальше не хватает уж силы; или скажет конец слова, а начало уже забыто! Эти случаи всегда приводили его в отчаяние, и он обращался тогда к своему крошечному соседу: "Ну-ка, Яшка! как тут…" Яшка с сознанием превосходства читал ему слово и в награду за это толкал несообразительного верзилу в бок. Тогда все ребятишки поднимали на смех верзилу. А верзила выходил из себя в его, по большей части, кротких голубых глазах сверкал гнев; он вынимал руки из-под парты и кричал громко, на всю школу: "Что вы, черти!"

Только вмешательство учителя и строгий выговор за беспорядок, вызванный таким поведением Ванюхи, прекращали смех и гвалт. Ванюха, красный как рак, быстро прятал руки под стол и рассеянно смотрел на учителя.

Воскресных уроков в парашкинской школе не было. Учитель получал семь рублей в месяц; зачем ему было убивать себя ради такой суммы? Очевидно, незачем. Поэтому Ванюха ходил в школу в будни и делал то, что делали ребята. Когда до него доходил черед рассказывать "своими словами", он не отказывался, он рассказывал. Он, выслушиваемый целой школой, рассказывал о том, как мужик и медведь решили репу сеять; как мужик надул медведя; как медведь осерчал; как он объявил мужику свое намерение съесть его; как мужик для предотвращения печальной участи обратился к лисе; как лиса выручила его и как мужик хитро наградил ее, выпустив на нее собак, которые вытащили ее из норы за морду…

— Врешь! врешь! за хвост! — с негодованием кричала целая школа.

— Аль за хвост? Ну, за хвост… — возражал дядя Иван, недоумевающим взором глядя то на учителя, то на ребят.

Одним словом, Ванюха подчинялся всему, что происходило в школе. Когда у него спрашивали: что такое корова, он прямо по книжке отвечал: травоядное животное; когда у него спрашивали, сколько единиц в пяти, он отвечал — пять! Или: можно ли ходить по потолку? Он, с осовевшим взором, принужден был уверять, что невозможно.

Мучимый жаждой учиться, он терпел; еще бы ему не терпеть?! Средств у него не было; а то, разумеется, он не стал бы торчать по-пустому в школе. Если бы у него был капитал! Но у него был один-единственный капитал — тело, обладающее сверхъестественным свойством ежегодно обрастать.

Учитель имел странный метод; он сперва учил читать, а потом уже писать. Это имело ближайшим последствием то, что дядя Иван начал считать письмо чем-то в высшей степени головоломным и для него недосягаемым, — он даже и в воображении не допускал возможности выучиться писать; более же отдаленное и окончательное последствие выразилось в том, что дядя Иван и на самом деле остался неграмотным.

Может быть, дядя Иван преодолел бы свой страх перед письменной азбукой; но школа была земская, Сысойского земства, следовательно, в некоторой степени эфемерная. Через год после своего основания она была закрыта.

Всем известна эта грустная история. Пламенное возбуждение, вызвавшее жажду "плодотворной деятельности", прямо повело за собой увеличение школ во всем уезде. Даже те земцы, которые раньше с младенческой наивностью думали, что школа для мужика — "это, можно сказать, чистая революция", вынуждены были сознаться, что они ошибались и что для парашкинцев, например, школа необходима. Это и было время, когда дядя Иван внезапно был озарен мыслью "почитаться".

Но все это скоро изменилось, и притом так неожиданно, что Ванюха не успел опомниться. Возбуждение в Сысойске начало проходить. Это было заметно по красному, толстому лицу чекменского барина. Сначала, когда ни одно заседание Сысойского земства не обходилось без гвалта и перебранки из-за школ, чекменский барин хотя и отплевывался, но принужден был слушать внимательно. Но потом во время дебатов о школе он мог уже позевывать, прикрывая рот рукой; с течением времени для него открылась возможность храпеть во время заседания — он прикрывался листом газеты, где говорилось о невежестве, пьянстве и проч. Далее ему не нужно было и прикрываться чем бы то ни было — он мог сопеть во всеуслышание. Наконец — это было за год до открытия у парашкинцев школы, — школьный вопрос был решен. В достопамятном заседании, когда члены управы были уже готовы прочитать отчет о своей деятельности по школьному делу, Сысойское земство вдруг единогласно постановило: заказать портрет председателя управы и повесить его в зале заседания.

Так и не научился дядя Иван писать. Он успел выучиться только читать, да и то с грехом пополам. Когда он читал книжку, то принужден был накладывать на произносимое слово палец; иначе ничего не выходило; слово быстро исчезало с поля его зрения, и ему с мучительными усилиями приходилось отыскивать его.

Книжки давал ему учитель; по отъезде же учителя он должен был сам изыскивать способы добывать их. Жены у него не было: она умерла от чахотки. Он жил только со старухой своей, что для него было выгодно, по крайней мере сам он так думал: он желал остаться вольным и не думал жениться. Без жены он мог свободно читать по праздникам книжки, никто ему не мешал! И детей у него не было, а если бы были, то пришлось бы покупать им петушков из теста, а теперь он покупал книжки той же стоимости. Возвращаясь из Сысойска, с базара, он всегда был в восторженном настроении духа, хотя дома ожидал его суровый вопрос со стороны Савишны.

— Ну-ка! показывай покупки-то! — говорила она, подозрительно осматривая сына, только что возвратившегося с базара.

Дядя Иван не отвечал долго и упорно. Но потом, не желая больше подвергать себя мукам раскаяния, он вдруг вынимает из-за голенища книжку и ухмыляется.

— И книжку купил! — говорит он легкомысленно, не в состоянии скрыть улыбки.

— Ах ты, дурак, дурак, — отвечала старуха, и ее глаза сверкали гневом.

— Стоит-то сколько? — спрашивала она грозно.

— Пятак.

— Ах ты, дурак, дурак!

Старуха собирала сыну поесть, потом лезла на печь и оттуда уже начинала свое увещевание. Старчески потухающие глаза ее грустно устремлялись на сына.

Невзирая, однако, на такие неприятности, дядя Иван не мог отстать от своей привычки. Увещевания старухи не действовали на него, и не было силы, которая бы заставила его отказаться водить пальцем по книжке, что он и делал в свободные минуты, по большей части скрытно. Досадно было ему не то, что старуха часто накрывала его на месте преступления и брюзжала, а то, что в книжке не все давалось ему. Попадались такие словечки, что он приходил в глубокое волнение, потому что смысл их для него был закрыт, а он все старался проникнуть… В эти минуты голова его трещала от напряжения, глаза с тоской смотрели в одну точку, и палец так и застывал на одном проклятом месте.

Иногда он обращался за пояснением к Фролу Пантелееву, но тот по большей части коротко говорил: "Уйди!" И дядя Иван знал, что действительно надо уходить, ибо Фрол не любил шутить даже и в праздники.

Тогда ему оставалось прибегнуть только за помощью к писарю Семенычу. Семеныч был более сговорчив. Семеныч сам любил пояснять, конечно, за приличное вознаграждение. Тусклые, оловянные глаза его редко смотрели сурово на дядю Ивана. Так как Семеныч очень часто наливался водкой и пропивал нередко все, вплоть до сапогов, которые в таком случае заменялись валенками, то Иван нередко был нужен ему просто до зарезу. Дядя Иван это знал и без особенной робости шел к писарю, выбирая такое время, когда последний был "тверезый".

В волостном правлении жар; роями летают мухи. За столом сидит Семеныч и скрипит пером. На нем сплошь мухи; чтобы отвязаться от назойливых насекомых, он иногда мотает головой, продолжая скрипеть. Когда же мухи садятся на его глаза, нос, уши, губы, то он хлопает себя по лицу и дует. Бледное лицо его покрыто капельками пота, глаза тусклы. Он с похмелья.

В прихожей слышится ему шорох.

— Это кто? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Это, Семеныч, я, — кротко отвечает из глубины комнаты дядя Иван.

Писарь продолжает скрипеть. Ему в голову пришла идея. Он молчит.

Но Иван решается донять своего учителя измором. Он стоит возле двери и изредка покашливает.

— Это кто? — снова спрашивает писарь.

— Это, Семеныч, я… — кротко возражает дядя Иван.

— А-а-а! Это ты, дурья голова! Что придумал?

— Вот тут словечко… одно… н-ну, не понимаю! — говорит Иван и с сияющим лицом вынимает из-за голенища книжку.

Семеныч не оборачивается; он говорит: "гм!" и продолжает скрипеть.

— Словечко бы только одно, Семеныч… — умоляет Иван.

— Словечко? Ну, брат, шалишь! Теперь уж ты отваливай. Теперь у меня делов вот по каких пор! — Писарь проводит пальцем вокруг глотки.

— Ты, Семеныч, не сердись… я только самую малость… Одно словечко…

Семеныч вдруг пристально устремляет оловянные глаза на Ивана, и так как выпить ему хочется смертельно, то он не выдерживает более.

— Пятак есть? — неожиданно спрашивает он.

— Найдется…

— Лупи что есть духу!

Иван стремглав летит в кабак, берет там шкалик водки, летит обратно и отдает покупку Семенычу. Семеныч выпивает, корчит гримасы и начинает свои пояснения; при этом толкование его не всегда совпадает со смыслом словечка, но Иван сосредоточенно слушает и пристально глядит на чудовищное слово, которое столько времени мучило его.

Вся душа Ивана была устремлена к науке.

Что он разумел под наукой — ему одному известно, но только мучился за нее он нестерпимо, ужасно! И главное — без всякой корысти. Корыстных видов он никаких не имел. Он был доброволец или, лучше сказать, жертва безрассудного стремления "почитаться". Он ничего не ожидал от книжки, кроме "словечек", которые одно по одному входили в темную пустоту его головы и, однако, там торчали, как вехи в безграничной пустыне. Он никогда не думал о практической пользе. Невыразимое наслаждение доставлял ему самый процесс восприятия "словечек", а не выгода знать их. Словом сказать, дурость его была безгранична.

Понятно, что с ним нет возвожности поставить на одну доску образованных людей, знающих значение и цену науке.

Теперь уже всем известно, что в среду истинно образованных людей невежественному человеку и носу показать нельзя; там знают цену науке. Наука — прямая выгода для каждого; без нее ни шагу! Наука питает. Например, у городских образованных людей наука — искусство, доставляющее съестные припасы; а диплом — смертоносное оружие, с помощью которого можно схватить невежественного ближнего и съесть.

Это до такой степени верно, что даже никто и не удивляется больше, а если кто вздумает удивиться, тому плохо! Наука не пустое мечтание, а осязательный кусок. Так думают папеньки и маменьки, так и младенцев своих учат, ужасаясь при одной мысли о мечтаниях.

А дяде Ивану нечего было бояться. Никаких "правое" он не добивался и не мог добиться. Это нашел не только он, а все парашкинцы, которые ничего не возражали, когда у них уничтожили школу; и только какой-то шутник заметил: "А ну ее ко псам!" Учился дядя Иван не ради съестных припасов, а лишь удовлетворяя свой умственный голод. С наукой ему нечего было делать — продать ее было негде, потому что и базара для парашкинской науки не устроено, да и цена ей грош медный.

Сумасшедшая голова дяди Ивана была полна невозможностей. Даже Семеныч смеялся над ним. Парашкинцы тоже стали примечать, что дядя Иван стал чуден. И парашкинский староста изумлялся; часто, когда Иван ошеломлял его каким-нибудь нежданным-негаданным вопросом, староста рассказывал об этом в праздничной кучке парашкинцев с величайшим негодованием, начиная свою речь с оглушительных слов: "Ванюха-то!"

Дядя Иван действительно начал задумываться; иногда бог знает о чем тосковал; часто даже "пищи решался". В голове его копошились странные вопросы.

"Откуда вода?"

"Или опять тоже земля… почему?"

"Куда бегут тучки?"