Читаем В лесу онлайн бесплатно

Однажды мн сказали, что меня хотятъ убить.

Признаюсь, это сообщеніе подйствовало на меня скверно. Не потому, чтобы я поврилъ буквально нелпой сказк и перепугался; мн тяжело было оттого, что мужики на меня озлобились — фактъ, отрицать котораго я не могъ. Изъ многихъ случаевъ я убдился, что вс крестьяне поголовно питали ненависть ко мн съ первыхъ же дней назначенія меня лсничимъ въ N-скій округъ.

До моего прізда въ этомъ округ не существовало правильнаго лсного управленія. Наблюденіе за землями и лсами находилось въ вдніи общихъ сибирскихъ учрежденій, т. е., говоря прямо, вовсе не было никакого наблюденія. Благодаря этому, участки расхищались съ легкостью, которая была соблазномъ даже для Сибири. Огромныя дачи строевого лса отдавались за пирогъ или за полдюжины шампанскаго, огромные участки дровяного лса пылали отъ пожаровъ, нарочно устраиваемыхъ винокуренными заводчиками. Если до моего прізда не вс лса были истреблены и выжжены, то только благодаря обилію ихъ.

Всхъ боле, однако, пострадали крестьянскіе участки. Извстна безпечность русскаго мужика, но сибирскій мужикъ въ этомъ отношеніи еще легкомысленне; безъ жалости и мысли о будущемъ онъ губитъ безцнныя богатства. Я не могъ безъ злобы здить по этимъ мірскимъ лсамъ. Поваленные и гніющіе стволы столтныхъ великановъ, вороха брошенныхъ сучьевъ, торчащіе пни, растоптанные молодые побги краснорчиво говорили, какъ здсь грубо, безбожно человкъ издвается надъ природой. Здшнихъ крестьянъ еще недавно окружала могучая, первобытная природа, а теперь во многихъ мстахъ уже пустыня. Огнемъ и топоромъ они «очистили» землю, повалили дремучіе лса, разграбили плодородныя степи, завалили навозомъ изумрудные берега ркъ, отравили воздухъ грязью и, кажется, самое небо закоптили смрадомъ.

При назначенія меня лсничимъ въ N-скій округъ, предписано было обратить особенное вниманіе на крестьянскіе лсные надлы и ввести въ пользованіе ими строгій порядокъ. Я такъ и сдлалъ. Крестьянамъ моего обширнаго района было объявлено, что безъ моего разршенія они не имютъ больше правъ рубить свои лса; за самовольную порубку назначенъ былъ штрафъ, въ продажу дровъ былъ введенъ контроль — по дорогамъ, при възд въ городъ, я разставлялъ стражниковъ, которые въ базарные дни ловили всхъ крестьянъ, не имющихъ лсопорубочнаго билета.

Крестьяне были возмущены такимъ вмшательствомъ въ ихъ собственныя дла и ршительно не понимали, по какому праву я запрещаю рубить ихъ собственный лсъ; въ первый разъ отъ-роду они услыхали, что нельзя губить безцльно достояніе будущихъ поколній. Едва-ли, впрочемъ, это они поняли. На первыхъ порахъ мои распоряженія имли неожиданный результатъ: по деревнямъ пронесся слухъ, что вс мірскіе лса отбираются въ казну, а потому ихъ надо поскоре вырубить. Началось безпощадное истребленіе; подъ ударами топора лса валились, какъ созрвшія жнивы, по дорог тянулись обозы съ свжими дровами. Мн съ трудомъ удалось убдить въ нелпости этого слуха; чтобы прекратить бездушное уничтоженіе, я на время даже отмнилъ свои распоряженія.

Это только подлило масла въ огонь; узнавъ объ отмн строгихъ распоряженій, крестьяне уже окончательно ршили, что плату за билеты и штрафы я клалъ себ въ карманъ, обозы съ дровами конфисковалъ въ свою пользу и вс свои правила придумалъ только ради вымогательства… Знакомые со всми видами чиновнаго шантажа, они и меня причислили къ сонму собирающихъ дани. Въ чужомъ пиру похмлье!

Обвиненія тяжело переживались мною.

Теперь, въ довершеніе всего, мн говорятъ: васъ хотятъ убить! Какъ сказано выше, я этому не поврилъ, но все-таки сталъ принимать нкоторыя предосторожности: при объздахъ я избгалъ темныхъ ночей, держалъ постоянно при себ револьверъ, по деревнямъ долго не засиживался.

Такъ прошло нсколько мсяцевъ. Мои отношенія въ служебнымъ обязанностямъ не измнились, попрежнему, безбилетныя дрова конфисковались, попрежнему, на казенныхъ дачахъ ловили за самовольныя порубки и, попрежнему, крестьяне обязаны были брать отъ меня разршеніе на вырубку ихъ собственнаго лса. Повидимому, мужики примирились; я видлъ, что они безъ ропота идутъ ко мн и безъ возраженій выправляютъ билеты; я надялся, что современемъ они поймутъ, зачмъ я все это длаю.

Что меня безпокоило — это мои собственные служащіе, лсники, полсчики, стражники и пр. Стыдно сказать, но я долженъ откровенно признаться, что вс «мои» были отчаянные плуты, и я потерялъ всякую вру въ ихъ честность. Каждый изъ нихъ могъ продать (и продавалъ) законъ буквально за двугривенный. Пропустить цлый десятокъ возовъ дровъ безъ билета, продать тайно десятину казеннаго лса, употребить въ дло шантажъ — кто ни для кого изъ нихъ не составляло труда. И все кто за малое вознагражденіе. Дйствительно-ли служащіе въ этой стран — вс плуты, или я самъ не умлъ напасть на честныхъ людей, но только откровенно говорю, что весь мой персоналъ состоялъ изъ воровъ. Никакія мои жестокія мры не помогали смягченію лсныхъ нравовъ. Ревизія не помогала; суда они не боялись; увольненія не дйствовали. Пробовалъ я увольнять и по одиночк, я всмъ составомъ — не помогало: уволишь вразъ сорокъ плутовъ, а на ихъ мсто берешь другихъ сорокъ плутовъ. А иногда такъ случалось, что замсто одного являлось сразу два плута. Борьба здсь была не до силамъ мн. Жестокая расправа, которою я надялся устрашить своихъ подчиненныхъ, длала только то, что они собирали дани боле утонченно и неуловимо. Мн пришлось кончить тмъ, что я стадъ преслдовать только крупныя хищенія, а мелкія не замчалъ.

Разъ одинъ изъ моихъ объздчиковъ сильно проворовался. Желая быстро захватить концы, я бросилъ дла въ город и отправился на мсто соблазнительнаго происшествія, отстоявшее верстахъ въ тридцати. Дло было наглое и вопіющее: изъ казенной дачи тайно были вырублены лучшихъ три десятины. Дознаніе длилось всего полчаса посл моего прізда. Объздчикъ и тотъ купецъ, который вырубилъ лсъ, немедленно были уличены, и противъ обоихъ я возбудилъ слдствіе, причемъ первому веллъ подать въ отставку.

Посл этого мн нечего было длать въ деревн, и я ршилъ немедленно же хать обратно домой. Но, къ сожалнію, почтовыхъ лошадей не оказалось, и я долженъ былъ нанять простую телгу, запряженную одною лошадью. Трястись на протяженіи тридцати верстъ въ телг не представляло ничего заманчиваго, но я не хотлъ ни одного часа оставаться среди населенія, которое относится враждебно ко мн.

Я похалъ.

Лошадь у мужика оказалась добрая — телга не особенно высоко подпрыгивала, а брошенная въ нее охапка сна предохраняла меня отъ увчья. Чтобы скоротать время, я старался разговориться съ мужикомъ, сидвшимъ бокомъ ко мн, но, къ моему удивленію, онъ неохотно отвчалъ мн. Это было тмъ удивительне, что онъ казался мн смирнымъ, добродушнымъ человкомъ. Между тмъ, на мои вопросы онъ отвчалъ безсвязно, не то чмъ-то напуганный, него раздраженный, а иногда вовсе не отвчалъ, отворачивая отъ меня свое лицо, причемъ некстати надвигалъ шапку до ушей. Не отвчая мн, онъ въ то же время усиленно билъ кнутомъ лошадь, которая посл каждаго взмаха бросалась въ сторону, причемъ я болтался въ телг, какъ полно. Въ ту пору я не обратилъ вниманія на странное поведеніе ямщика; потерявъ всякую надежду разговориться съ нимъ, я не старался объяснить себ, почему онъ находится въ такомъ смятеніи.

Отъ нечего-длать я сталъ осматривать окрестности. Мы хали сначала по сосновому, хорошо сохранившемуся лсу; безпечная рука человка здсь еще не коснулась могучихъ великановъ; по обимъ сторонамъ дороги высокою стной возвышались столтнія сосны, образуя надъ нами густую крышу изъ сплетающихся хвоевъ. Мы хали въ тни, только изрдка, сквозь зеленую крышу, проскользалъ лучъ солнца, еще боле оттняя полумракъ. Стукъ колесъ, громыханье телги звучнымъ эхомъ отдавались въ лсу.

Я люблю лсъ. Онъ живетъ въ моихъ глазахъ. Стоитъ-ли онъ неподвижно въ застывшемъ воздух, когда каждая втка дремлетъ, тихо играя листвой, или шумитъ онъ подъ напоромъ втра, я всегда слышу его дыханіе. Меня радовало, когда я встрчалъ цлое поселеніе молодыхъ и здоровыхъ деревъ, а когда при мн рубили живой стволъ и онъ, какъ бы въ смертельномъ испуг, дрожалъ отъ верха до низа своимъ крпкимъ тломъ и, подрубленный въ своемъ основаніи, тяжело падалъ съ трескомъ и скрипомъ, — въ этихъ звукахъ мн слышался стонъ погибающаго существа и послдній вздохъ умирающаго. Часто, ломая невзначай молодое деревцо, я отъ всего сердца тужилъ объ этомъ, какъ будто я погубилъ начинающуюся жизнь ребенка. Мн жаль было сломать втку какого-нибудь дерева, и безъ боли я не могъ видть, какъ мальчишки весной сверлятъ отверстія въ деревьяхъ, и оттуда медленно течетъ блая кровь. Въ дтств я велъ длинные монологи съ кустами бузины, ссорился съ бояркой, которая часто злобно колола меня проклятыми иглами, и подолгу наблюдалъ осину, слдя за трепетомъ ея листьевъ; въ моихъ глазахъ это были живыя существа, и я велъ себя съ ними такъ, какъ будто они надлены были разумомъ. Въ юношеств я забылъ эти дтскія грезы, но теперь, въ зрломъ возраст, по призванію выбравъ карьеру лсничаго, я неравнодушно относился къ обязанностямъ защитника своихъ любимцевъ.

Скоро живыя стны сосенъ раздвинулись, и картина вдругъ измнилась. Мстность была дикая. Глубокіе овраги и рытвины, безпорядочныя кучи поваленныхъ втромъ и топоромъ деревьевъ, длинные ряды уложенныхъ въ сажени дровъ, ворохъ брошеннаго хвороста, — все показывало, что еще недавно здсь былъ дремучій лсъ. Я съ негодованіемъ оглядывался по сторонамъ. Мсто для меня было незнакомое. Дорога почти пропала. Телга то и дло подпрыгивала, назжая на пни и гніющіе стволы, по лицу меня начали хлестать спутанныя втви кустарниковъ. Мн стало что-то не до себ…

— Куда ты завезъ меня? — спросилъ я извощика.

Но не усплъ я выслушать отъ него отвта, какъ изъ-за ближайшаго куста вышелъ какой-то мужикъ съ топоромъ въ рук. Обмнявшись съ моимъ возницей привтствіемъ, онъ преспокойно прыгнулъ на передокъ телги, слъ на ея край, свсилъ ноги, а топоръ положилъ на колни къ себ. Моментально у меня явилось подозрніе, но я сохранилъ наружное спокойствіе.

— Что это значитъ? Кто ты и зачмъ ты влзъ ко мн? — спросилъ я.

— Больно ужь ты, господинъ, сердитъ, какъ погляжу я, — возразилъ мн мужикъ насмшливо, и холодный взглядъ его остановился недружелюбно на мн.

Предчувствія не обманули меня. Я приготовился къ самому худшему. Но все-таки еще разъ попытался проврить себя.

— Зачмъ же ты слъ безъ спросу? Нанимая этого крестьянина, я не зналъ, что у меня въ лсу найдутся попутчики!

— Ничего, додемъ, — грубо прервалъ меня крестьянинъ. — Ступай, Петровичъ, — обратился онъ съ приказомъ къ моему кучеру, а на меня бросилъ насмшливый взглядъ.

Я кусалъ губы. Но мн оставалось только замолчать. Я обдумывалъ свое положеніе. Нечего было и думать предупредить нападеніе силой, револьверъ мой лежалъ глубоко въ боковомъ карман, и прежде чмъ я успю выхватять его и развязать, — онъ былъ завязанъ шнуромъ, — мужикъ ударомъ кулака вышибетъ его у меня, а затмъ начнетъ тузить… Я и теперь не врилъ, что покушаются убить меня, хотя было очевидно, что-я попалъ въ ловушку. Всего врне, у моихъ крестьянъ было въ намреніи «поучить» меня; это, конечно, плохое утшеніе, потому что поучить на деревенскомъ язык значитъ перебить нсколько реберъ, переломить позвоночный столбъ, превратить голову въ сплошной пузырь, — вообще, что-нибудь въ этомъ род. Но у меня было время…

Мы наблюдали другъ за другомъ. Непрошенный попутчикъ посматривалъ на меня искоса; я глядлъ на него въ упоръ. Наружность его не общала мн ничего хорошаго: на широкомъ щетинистомъ лиц его отражалось что-то жестокое и злое; изъ-подъ густыхъ бровей его глядли срые, холодные глаза. Это былъ типъ сибирскаго мужика, соединяющаго въ себ постоянное добродушіе съ крайнею подчасъ жестокостью. Мн длалось жутко подъ косымъ взглядомъ этого человка, но я, не сводя глазъ, наблюдалъ за нимъ и обдумывалъ способъ сдлать противника безвреднымъ. Я говорю «противника». Дло въ томъ, что крестьянинъ, мой возница, былъ самъ по себ не опасенъ, перепуганный предстоящимъ дломъ. Онъ боялся повернуть ко мн свое лицо, боялся взглянуть на меня и, видимо, мучился страхомъ; должно быть, онъ принялъ участіе въ дл противъ воли и теперь былъ самъ не свой. Безпокойно ёрзая на своемъ сидньи, онъ безъ нужды прокашливался, тянулъ шапку глубже на уши и немилосердно дергалъ лошадь.

Лошадь то и дло бросалась въ сторону, телга подпрыгивала, кусты били меня по лицу, хотя хали мы шагомъ, благодаря отсутствію дороги. Я переживалъ сквернйшія минуты въ своей жизни. Страхъ сжималъ мн сердце, но всего боле угнетала меня мысль, что хотятъ меня убить безъ всякой съ моей стороны вины. Что мн оставалось длать? Я продолжалъ упорно слдить за всми движеніями мужиковъ и ломалъ голову, какъ мн вырваться изъ ихъ рукъ.

Вдругъ мы подъхали къ крутому спуску, и лошадь почти остановилась. Мсто было совсмъ дикое и глухое. Справа лежалъ глубокій обрывъ, на дн котораго протекала маленькая рчушка; слва была непроницаемая заросль изъ боярышника, а впереди крутой спускъ велъ въ какую-то темную яму. Проклятое мсто какъ бы назначено было для темныхъ длъ; мы были, по крайней мр, на пятнадцать верстъ отъ жилыхъ мстъ. Для мужика ничего не стоило схватить меня и бросить въ обрывъ…

Не успла эта мысль ясно выразиться во мн, какъ во мн явилась ршимость покончить съ глупымъ положеніемъ; я моментально выпрыгнулъ изъ телги и выхватилъ изъ кармана игрушечный «лефоше». Лошадь остановилась. Мой противникъ также соскочилъ съ телги и мрачно смотрлъ на револьверъ. Мы стояли другъ передъ другомъ. Но теперь уже превосходство было на моей сторон, и мн стало смшно.

— Послушайте… я знаю, что вы недоброе затяли противъ меня. Но я не боюсь васъ. Что я дйствительно ни боюсь васъ — смотрите вотъ!… И съ этими словами я швырнулъ въ кусты револьверъ. — А теперь скажите, за что вы ненавидите меня? Я знаю, зачмъ вы завезли меня сюда — не отказывайтесь, но чмъ я провинился?