Читаем Ты станешь моей онлайн бесплатно

У каждого есть точка невозврата. В мои двадцать она уже была, я ее прошел.

Некоторые ищут выход. Я давно понял, что выхода нет. Есть только ход вперед напролом, сквозь боль. Пока не станет совсем тихо.

Когда ты лежал мордой в грязи, слыша, как над тобой ржут и плюют, а потом просто уезжают — ты перестаешь верить, что у людей есть душа.

У меня ее больше нет.

С тех пор я не человек.

Я инстинкт. Я ржавый нож. Я то, что остается, когда от тебя отворачиваются даже те, кто клялся верить.

Сегодня я снова в клетке.

Холодный металл, железные прутья решетки, запах крови давно въелся в стены. Люди ревут вокруг, но я слышу только собственное дыхание.

Ровное...

Пока что.

В этом аду я чувствую себя живым.

Я стою босиком на холодном бетоне, напротив шкафообразного мужика, который весит килограммов на тридцать больше. Гора мышц, шея как у быка, кулаки, как булавы. Он уже выигрывал турниры, ломал челюсти.

Он — монстр.

Я — мясо.

Так и должно быть.

Он двигается медленно, но каждый шаг, как грозовое предупреждение.

Он не знает, кто я. Ему кажется, что я просто наглый щенок, решивший хайпануть.

Пусть думает так.

Мне плевать, кто он. Плевать, что сломает.

Мне не нужно победить. Мне нужно почувствовать. Почувствовать, что я еще жив. Или окончательно понять, что уже нет.

Судья что-то говорит, но я его не слышу. Удар в грудную клетку, и весь воздух из легких вышибает. Я улыбаюсь.

Вот оно.

Я дерусь, не чтобы выиграть. Я дерусь, чтобы наказать себя.

За то, что выжил. За то, что остался. Один.

Он делает шаг, я тоже. Не убегаю. Никогда не убегаю.

Второй удар, и мышцы взрываются вспышкой боли. Я отвечаю. Рефлекторно. Быстро. Почти красиво. Кулак в челюсть, локоть в корпус. «Шкаф» отступает на шаг, но только чтобы разозлиться.

А я, чтобы понять, что мне все еще есть, что терять. Хотя бы контроль.

Он не поймет, что я уже давно проиграл. Тогда, там.

Когда одно слово разрушило все.

Вспышка.

Крик. Женский голос. Не сейчас, а где-то в прошлом.

«Ты живой?» — и тишина.

Секунда, и я снова здесь. В клетке.

Следующий удар выбивает меня из центра. Падаю на одно колено.

Кровь капает на пол. Моя. И я не чувствую боли, только ту пустоту внутри, которая стала привычной. Ту, где больше нет тепла, нет надежды. Только тишина и ярость.

Не страшно.

Я видел хуже. Я был хуже.

Глухой гул в ушах, лицо мокрое: не знаю, от пота или крови. Наверное, и то и другое.

И тут я поднимаю взгляд. Зал шумит, но все резко исчезает. Как будто кто-то вырубил звук во всем мире. Поставил на беззвучный режим.

Я вижу глаза.

Ярко-зеленые. Чистые. Живые. Как тогда.

Те самые.

Я уже видел эти глаза однажды, когда был на грани.

Они меня спасли.

И будто бы голос в голове хрипит:

«Еще не время умирать, Артём».

Но уже поздно.

Его кулак, как молот. Удар в висок. Мир гаснет, как лампа, которую кто-то выключил.

Точка. Конец раунда. Конец боя.

Но бездонные глаза все еще там.

И это значит, что история только начинается.

Аня

Здесь жутко воняет.

Сырой бетон под ногами, затхлый запах пота, перегара и крови. Толпа гудит, орет, с азартом наблюдая, как кто-то уже дерется прямо перед нами, в железной клетке. Два тела, потные и разъяренные, сжимаются, дергаются, раздаются хлесткие удары. И все это под яркий белый свет качающихся ламп.

— Ужас, — выдыхаю я и морщусь. — Неужели кому-то нравится такое месиво?

— Кажется, да, — пожимает плечами Ника, оглядываясь по сторонам. — Судя по количеству орущих мужиков — очень даже нравится.

Я хмурюсь. Меня тут все раздражает: и вонь, и рев толпы, и толкотня, и особенно потные торсы, которые мелькают слева и справа. Один тип вообще прошел мимо нас в одних шортах, с белыми бинтами на кулаках и лицом, покрытым старыми шрамами.

Я вздрагиваю и отступаю на шаг назад, но тут слышу голос за спиной:

— Не скучаете?

Обернувшись, вижу Игоря и Федю. Парни улыбаются, как будто вокруг театральная постановка, а не подвал с мордобоем.

— Принесли вам эликсир от уныния, — Федя протягивает пластиковую бутылку с темной жидкостью.

— Кола? — спрашиваю я, забирая у парня бутылку.

Он чуть улыбается.

— Конечно, кола, — подмигивает Федя. — Ну, почти…

Я делаю большой глоток, и тут же чуть не выплевываю все обратно. Подношу ладонь ко рту, пытаясь справиться с пекущим горлом.

— Фу! — морщусь я. — Это что?!

Горечь расползается во рту, а гортань уже начинает согреваться.

— Коньяк с колой, — весело сообщает Федя. — Домашний рецепт. Шестьдесят на сорок. Причем шестьдесят — это коньяк.

— Теперь понятно, — я вытираю рот и отдаю бутылку подруге.

— Зато сразу теплее, — Ника смеется и тоже делает глоток, только уверенный и смелый, будто она алкашка со стажем.

Игорь смеется, наклоняется ближе ко мне:

— Прости, не хотел шокировать. Я просто подумал, тебе надо немного расслабиться.

Он говорит это с такой полуулыбкой, будто знает, что именно я чувствую. А я чувствую… все.

Сердце начинает биться чаще, и я отвожу взгляд.

Вот зачем я сюда пришла. Не ради боев, не ради колы с коньяком и точно не ради потных тел. Я здесь, потому что он — рядом.

Игорь мне нравится.

— Кто сегодня дерется? — спрашивает Ника, переглянувшись с Федей.

— Говорят, новенький против «Костолома», — Федя хмыкает. — Самоубийца, видимо.

— «Костолом»? Это тот огромный лысый? — уточняет Игорь.

Парни тут бывают часто, по ним сразу видно.

— Ага. У него кулаки, как арбузы. Ему вообще запрещали биться с легковесами, но бабки решают все, — добавляет Федя с ухмылкой.

Толпа вдруг становится громче. Кто-то хлопает, кто-то свистит. Свет фокусируется на клетке.

— Начинается, — шепчет Ника.

И мы поворачиваемся.

Первым выходит лысый мужчина, громада с шеей, как у бизона. Он разминается, хрустит пальцами, будто специально для устрашения.

А потом…

Появляется второй.

И на мгновение в моей груди все замирает.

Он совсем другой. Босиком. В черных спортивках. Тело скрывается за черной футболкой, руки полностью забиты татуировками. Лицо — холодное, как камень. Глаза темные, опустошенные. В них нет ни страха, ни злости, только пугающая бездна.

— Кто это? — выдыхаю я, не узнавая собственный голос.

Федя пожимает плечами.

— Никто толком не знает. Говорят, он просто пришел, посмотрел на список участников и сказал, что хочет в бой. С любым.

— С любым? — Ника подается вперед.

— Угу. Причем сам выбрал. Как будто ищет смерти.

Но я уже не слушаю ребят. Я смотрю только на молодого парня. Не могу отвести взгляда и не могу понять, что именно меня так зацепило. Он будто из другого мира.

Тихий, холодный, словно созданный из мрака.

Не ярость, нет. В нем живет что-то страшнее. Может, гробовая тишина.

Но я не успеваю раскрутить эту мысль до конца, потому что сзади кто-то мягко касается моей руки.

Я вздрагиваю, но тут же узнаю это прикосновение.

Игорь делает шаг, почти прижимается ко мне спиной. Его рука скользит к моему локтю, и я чувствую, как от этого движения по коже пробегают мурашки.

Он выше меня, от него пахнет свежим парфюмом. Я ненадолго закрываю глаза. Мне нравится, что он рядом. Он мне очень нравится.

— Прикольный тип, да? — кивает Игорь на бойца в клетке. — Псих, по-любому.

— Он как будто… сломанный, — задумчиво произношу я.

— Такие здесь выживают дольше всех, — усмехается Игорь и чуть ближе наклоняется к моему уху. — Я, может, тоже попробую. На следующей неделе.

Я резко поворачиваюсь к нему:

— Что? Ты серьезно?

Парень кивает.

— Почему нет? Адреналин, ставки, деньги, зрители. Ну и ты же не придешь сюда просто так, а вот если я буду в клетке, — он усмехается, дерзко и самодовольно.

— Ты же на пятом курсе, — шепчу я, — будущий юрист.

— Так в том-то и кайф. Никто не ожидает, — он делает глоток из бутылки и подмигивает. — Ты бы пришла посмотреть?

Я смущаюсь, не знаю, что сказать, и отвожу взгляд обратно к клетке.

Внутри уже начинается бой.

И пока мужчина-гигант размашисто двигается к своему сопернику, я чувствую, как Игорь чуть сильнее прижимается ко мне, как будто проверяет мою реакцию.

Мне это приятно. Мне действительно приятно.

Пусть бой — это не мое. Пусть я не понимаю, зачем люди ломают себе челюсти ради денег и толпы. Но сегодня мне хорошо, потому что Игорь рядом. А все остальное — просто фон.

— Он не вытянет, — произносит Игорь мне на ухо.

Я не могу отвести взгляд от парня.

Костолом наносит первый удар, соперник отвечает. Не тушуется, сам лезет нарожон.

Гул толпы становится сильнее, они требуют крови. А я делаю шаг вперед, сама не зная зачем.

И вдруг…

Парень медленно поднимает голову, и смотрит прямо на меня.

Все вокруг исчезает.

Нет толпы. Нет Игоря. Нет боя.

Есть только этот взгляд.

Глубокий. Чужой. Темный, как безлунная ночь.

И он цепляет меня, словно я — часть его боли, хотя мы и не знакомы. Никогда не виделись. Я бы точно запомнила такое лицо и такие глаза.

У меня перехватывает дыхание.

И тут ему в голову прилетает мощный удар. Он мгновенно отключается и падает на бетонный пол, а мое сердце валится в пятки.

— Все, ему конец, — бросает кто-то сбоку. — Скорая тут вообще бывает?

Артём

Скрип железной двери звучит, как треск кости.

Я тихо захожу в тату-мастерскую. В углу мигает старая неоновая лампа в форме черепа с сигарой в зубах. Внутри пахнет чернилами, антисептиком и куревом.

От каждого шага под толстовкой натягиваются косые мышцы живота. Синяк под ребром ноет при каждом вдохе. Над глазом ощущается теплая пульсация.

Это нормально. Значит, живой.

Пират сидит в глубине комнаты, на кожаном кресле, в обнимку с планшетом и кружкой, в которой, скорее всего, давно не кофе. Он поворачивает голову, и я вижу его дурацкую ухмылку.

— Вот это у тебя рожа, — говорит он и цокает языком.

Вообще-то этого талантливого клоуна зовут Сергей. Но парень — ярый поклонник Джони Деппа, точнее, его персонажа — Джека Воробья. Он даже выглядит похоже: темные дреды рассыпаны по плечам, под глазами — черные тени, как будто он неделю не спал. Борода, косички, две серьги. Поэтому к нему и прилипло прозвище «Пират».

— Херня, — отмахиваюсь я.

Прохожу мимо, сажусь в кресло у стены. Оно потресканное, старое, но мягкое. Уютное, как вся эта задрипанная, темная дыра.

— Ты же сказал, что просто «потренируешься».

— Я потренировался, — бросаю я и криво улыбаюсь.

— Ты мазохист, — произносит он буднично, как будто обсуждает погоду.

— Может быть, — слегка пожимаю плечами.

— А может, ты просто устал жить.

— И это тоже.

Мы молчим. Только неоновое жужжание в углу и легкий хруст виниловой пластинки. Пират поставил что-то из старенького: хриплый мужской вокал и гитара с перебоями. Он любит такое. Сигаретный блюз.

— Зачем ты лезешь в эти бои? — спрашивает он.

— Там тишина.

— Где?

— Внутри. Когда начинается бой, все остальное исчезает. Люди. Воспоминания. Лица. Даже я. Все.

Только кулаки, дыхание и кровь.

Пират кивает. Он не соглашается, он просто все принимает, потому что он такой. Один из немногих.

— И как, помогает?

— Иногда.

Он возвращается к планшету. Я откидываюсь в кресле. Смотрю на потолок. На трещины, на свет, который скачет по стенам.

В этом месте странно спокойно, раздается редкий смех Пирата, когда он читает мемы.

Я вытаскиваю из кармана зажигалку. Старая, стальная, она быстро становится теплой от моей руки, кручу ее в пальцах.

Мир — штука серая. Не злая, просто… тупая. Люди ходят, болтают, пьют, едят, трахаются, думают, что контролируют хоть что-то.

А потом один удар, и ты лежишь на бетоне, и все, что ты помнишь — это глаза.

Зеленые и яркие.

Пират вдруг бурчит, не поднимая головы:

— Ты снова не спишь по ночам?

— А ты следишь за мной?

— Нет. Я просто знаю, как ты выглядишь, когда тебе хуже, чем обычно.

А что тут говорить? Он прав.

Друг поднимает глаза, и произносит почти мягко:

— Можешь на ночь остаться здесь. На чердаке есть диван, как раньше. Я сварю кофе. Или пожестче что-нибудь.

— Не надо, — качаю головой.

— Че тогда приперся? — спрашивает он с иронией в голосе. — Не похоже, чтобы соскучился.

— Татуху хочу, — бросаю я.

Он недовольно стонет.

— Серьезно? В твоем состоянии тебе не татухи нужны, а рентген.

Я достаю из кармана сложенный вчетверо листок. Встаю с кресла и подхожу к другу, молча кладу эскиз перед ним на стол.

Он берет бумагу, разворачивает.

— Глаза, — тихо произносит он. — Зеленые. Красивые, кстати. Сам рисовал?

Киваю. А Пират долго всматривается в эти колдовские глаза.

— Где бить будем?

Я стягиваю толстовку, бросаю ее в кресло. Остаюсь в одних джинсах. Молча подхожу к кушетке и сажусь, прижимаясь грудью к прохладной ткани.

— На шее. Сзади. Прямо на седьмом позвонке.

Пират встает и кладет эскиз на свою рабочую поверхность.

— Ты рехнулся?

— Нет.

— А может, на бицухе? — он кивает на свое плечо. — С внутренней стороны. Будешь любоваться на эти глазки, вдохновляться, страдать красиво.

Я смотрю на него спокойно.

— Я сказал — сзади.

Пират цокает языком.

— Ладно, хозяин боли.

Он достает машинку, перчатки, готовит станцию. Все в полумраке, но у него тут свой порядок — в хаосе у него каждая игла на своем месте.

Пока он готовится, нас затягивает тишина.

Пират ничего не комментирует. Не смотрит в упор, потому что он привык. Потому что он был первым и единственным, кто не спросил: «Что с тобой случилось?». Он просто сказал: «Если хочешь — перекроем».

На моих плечах, спине, ключицах — чернила поверх шрамов. Некоторые уходят в вырез, некоторые прячутся под тканью брюк.

Но грудь и живот еще пустые. Там все слишком свежее.

Шрамы хоть и зажили, но внутри до сих пор фонит. Иногда даже дышать тяжело. Не физически, а морально.

Пират подходит с машинкой и со своим фирменным блеском в глазах, свое дело он любит.

— Готов?

— Всегда.

Он касается меня, и в следующий момент игла входит под тонкую, выгоревшую от солнца кожу.

Я не вздрагиваю.

Боль — это просто звук, постоянный гул. Мне с ним привычно.

Слышу плавное и механическое гудение машинки. Как гудение в собственной башке в те секунды, когда тебя вырубают.

Как тогда, на полу, в клетке. Когда все потемнело, и только глаза остались.

Зеленые. Глубокие. Не просто красивые, а манящие.

Как будто я был нужен. Там, в толпе. Всего на секунду, но нужен.

И этого хватило.

Я не знаю, кто она. Не знаю ни имени, ни адреса.

Но найду. Носом город перерою. Каждый камень переверну. Людей наизнанку выверну, но найду.

Потому что ее взгляд триггернул меня, вернул в прошлое, зацепил то, чего во мне, казалось, больше не осталось.

Я потерял столько, что даже память стала серой. Но ее глаза остались, словно выжжены под веками. Закрываю, и снова вижу их.

— Почти готово, — говорит Пират немного приглушенно.

Я молчу, не открываю глаза.

Чувствую, как боль прожигает позвонок.

Пусть жжет. Пусть режет.

Эта девушка все равно уже внутри.

И теперь — на мне.

Навсегда.

Аня

— Было классно, — почти шепотом произносит Игорь.

Воздух пропитан теплом позднего вечера. Я стою с Игорем перед своим подъездом — полутемный двор многоэтажек, тишина, только где-то вдалеке лает собака, и окна над нами уже гаснут одно за другим.

Он стоит близко, смотрит мне в глаза, чуть склонив голову набок.

— Мне тоже понравилось, — киваю я.

Наше первое свидание прошло прекрасно.