Читаем Тучи идут на ветер онлайн бесплатно

Никогда я не видал этого человека. Да и не мог… Пока внезапно онемевшая рука тянулась к газете, уверился — он. Залом курпейчатой папахи, линия скул, носа… Отчуждала шинель— подхваченная в плечах, с петлицами и двумя рядами обтянутых сукном пуговиц. Шинель прямо-таки генеральская, что несвойственно по тем временам для таких людей. Вижу его только в сатиновой черной рубахе…

Казалось, все знал о нем. Боевой путь неоспорим — два года боролся за Советскую власть, сформировал два конных корпуса. Сальские степи до сих пор хранят легенды. А в итоге — бесславный, трагический конец…

И вдруг… реабилитация! Через сорок четыре года!

Что же произошло в ту давнюю весну 1920-го? Трагическая ошибка или злой умысел?

Ответ — в документах… Был суд. Должно быть и следственное дело. Хранилось в Центральном государственном архиве Советской Армии не один десяток лет. Нынче — на изучении в Главной Военной прокуратуре СССР.

Малая формальность — я у заместителя Главного Военного прокурора СССР. Молодой генерал, коренастый, плотный, с бледным интеллигентным лицом, застенчивым взглядом. Придавливая крупной белой кистью пухлую засаленную папку, говорил с укором, глядя мимо меня в окно:

— Думенко на Дону, в Сальских степях… К народу надо за ним ехать.

— Оттуда я, Борис Алексеевич, из Сальских степей…

Месяцы сидел наедине с папкой. Тысяча листов! Богатейшее собрание подлинных документов, от стенограммы заседаний рев-воентрибунала до партбилета и свидетельства о браке. Доклады, телеграммы, записи разговоров по прямому проводу…

Не обязательно быть юристом, чтобы прийти к выводу: не виновен. Убийство военкома корпуса — единственное серьезное обвинение, выдвинутое против Думенко. Когда вчитываешься в следственное дело, видишь, что в гибели своего военкома ком кор ни лично, ни косвенно не замешан. Будь на совести Ду-менко хоть капля крови Микеладзе, никогда никакой реабилитации не было бы, несмотря на его очевидные боевые заслуги перед Республикой.

Нет, не трагическая ошибка. Поднялась костлявая рука, бессердечная, жестокая. Используя власть, прикрываясь грозным временем, трудностями молодой Республики Советов, рука та, ухватившаяся за «карающий меч революции», утолила кровавую жажду…

Суд над штабом Думенко в Ростове явился классическим образчиком скорых на руку действий «левых». На докладную предреввоентрибунала Кавфронта Зорина — окончание следствия, мол, зависит от последующих показаний подсудимых и свидетелей по существу обвинения — зампред РВТР Розенберг дал распоряжение: «Не следует слишком подробно выяснять все детали преступления, быстрее закончить следствие».

Зорин, выполняя указание Розенберга, не стремился к выяснению истины. 3 апреля 1920 года он обратился по телеграфу в корпус с просьбой направить в Ростов для допроса только тех лиц, которые могут «дать сведения о противосоветской деятельности Думенко и его штаба».

Приведу выдержку из другого документа: «Ввиду того, что имя Думенко было слишком известно Республике, тов. Троцкий не решился на арест Думенко, награжденного орденом Красного Знамени. Это было еще до убийства Микеладзе. Убийство тов. Микеладзе не оставляет тени сомнения в контрреволюционной организации в Штакоре. Тогда тов. Белобородов по поручению тов. Троцкого едет в середине февраля в Конкорпус, где и производит арест всего Штакора во главе с Думенко…» (ЦГАСА, ф. 192, on. 1, д. 216. л. 272–275).

На суде верх одержал обвинитель. Организаторы процесса — Розенберг, Смилга, Колбановский, Анскин, Белобородов, Зорин. Защиту возглавлял Андрей Александрович Знаменский, старый большевик-ленинец, председатель Донисполкома, член ВЦИК; больной, он по собственной инициативе вызвался быть общественным защитником. Две его страстные речи в согласии с аргументированными выступлениями двух адвокатов не смогли переломить авантюрно-демагогического, преследующего превентивные цели, заранее предрешенного обвинителем и трибуналом процесса.

Находясь под арестом, Думенко написал телеграмму В. И. Ленину: «Я первый поднял Красное Знамя за идеи трудового народа на Дону и Кубани. Создал не одну добровольческую часть, с которыми разбил гнездо и оплот контрреволюционной банды. Прожженный пулями, пожертвовал всем дорогим, что имел, и теперь вместе со своими добровольцами штаба сижу уже месяц заключенный в тюрьме. Не имея за собой преступления, горько и обидно как честным борцам-революционерам изнывать в сырой холодной тюрьме. Во имя справедливости прошу Вас отозваться».

По распоряжению Зорина эта телеграмма адресату не послана, была пришита к делу.

Помню с детства, по хуторам и станицам Сальщины ходил упорно слух: «Телеграмма Ленина опоздала на полтора часа…» Теперь знаю, что ее не могло и быть.

Приведу еще два документа.

«Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого» (Лацис).

«Не отвлекаться слишком подробным выяснением всех деталей обстоятельств преступления. Если существенные черты выяснены — закончить следствие, ибо дело имеет высокообще-ственное значение. Со временем это теряется» (Розенберг).

Смысл этих слов одинаков. Между тем писались они в разное время и по разному поводу. Первые открыто высказал в печати осенью 1918 года зампред ВЧК Лацис. На что Владимир Ильич тотчас дал отповедь: «…Вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал в своем казанском журнале «Красный Террор» товарищ Лацис, один из лучших, испытанных коммунистов, который хотел сказать, что красный террор есть насильственное подавление эксплуататоров, пытающихся восстановить их господство, а вместо того написал на стр. 2 в № 1 своего журнала: «не ищите (!!?) в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом»…» (Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 37. С. 410).

Второй документ — телеграмма Розенберга, переданная в Ростов Смилге по делу Думенко… Весной 1920 года, когда был разбит Деникин, и с учетом того, что постановление ВЦИК и СНК от 17 января отменило применение расстрела по приговорам чрезвычайных комиссий и революционных трибуналов, была ли нужда в такой «директиве»?

Потрясенный, подавленный, Думенко в последнем слове все же выразил надежду: «Пролетариат вернет мне честное имя, а армии — солдата».

Страстная надежда его сбылась. Партия и народ вернули ему честное имя, а Советской Армии — солдата. Сбылись и давние чаяния наших отцов и дедов, тех, кто сломя голову кидался за Думенко в лихую сечу…

Дорога уводила сквозь майские зеленя в глубокую балку; за нею, пропадая в садах, вольно разметался по лощине хутор. На полуденном солнце масляно лоснились крыши казачьих куреней; в небе, отрезанная от кромки садов струящейся белесью, свечкой желтела колоколенка. У самой балки, на отводе — ветряк; замедленно проворачивались махи. Сине млели манычские плавни; на изгибе речки, в голызине, остро блестела вода.

Заслонившись тяжелой рукой, Макей обождал. Устало погружая босые ноги в. топкую, пышущую жаром пыль, подходила жена. Камнем оттянул ей руки годовалый помощник, первенец; Борисом нарекли.

— Ох, лышенько, нет моей моченьки. Иссохлись все…

Макей, бросив на обочину узел, отцепил от пояса мятый чайник из красной меди.

— Охолонься трошки.

Раскурил трубку, присел на корточки. Обдуваемая ветерком, жена казалась еще выше ростом; выпирали обугленные на солнце скулы, глаза глубоко ввалились. Пригубила из чайника. Заворочался в платке малый. Всунула горластому в рот набрякший пунцовый сосок.

— Не, матушка, скики ни ходи, а приставать десь надо. Белый свет велик. Вот видно хутор, давай напросимось до казаков.

В ответ она нагнула простоволосую голову: куда, мол, иголка, туда и нитка.

До захода солнца просидели на плацу, подле железной церковной ограды. Угрюмого вида казак, по-улич-ному Ампус, а по хуторским бумагам — Никодим Попов, сжалившись над дитем, впустил в плетняной сарай; дозволил взять из прошлогоднего прикладка буг-рового душистого сена майского укоса — под бока, мягче спать.

Управившись, Никодим навестил ночевщиков. Поставил на опрокинутый ящик корчажку парного молока, выложил пшеничную хлебину, а сам примостился на высоком порожке. Выкурив цигарку, разузнал: она ближняя уроженка, с Салу, из слободы Большая Мартыновка; там, у престарелых отца с матерью, своя хата. Он тоже из местных хохлов. Мыкал нужду по Дону и по России. В руках, по словам, задержалось не одно ремесло: и бондарь, и плотник, и по шорному, жестяному делу. Всего довелось перепробовать. Нужда подперла иметь свой угол и кусок для семьи.

— Стал быть, места шукаешь на земле, — заключил Никодим.

Погасив окурок о стоптанный задник сыромятного чирика, встал; не пожелав спокойной ночи, непонятно, со скрытым смыслом сказал:

— Землицы по всей Расеи ого! А спробуй взять ее…

Наутро Никодим собственными глазами убедился: чужак слов на ветер не кидает. Пересыпал кадушку, валявшуюся возле погребки, — заменил обручи, изъеденные ржой; вставил дно прохудившейся меры; расплескав толстый гвоздь, выточил из него ключ к гиревому замку. Видя такое дело, Никодим притащил из кладовки две половинки хомута. Щуря бурые, под цвет бородки, глаза, наблюдал, как крупные руки пришлого ловко орудовали швайкой.

Вчерашняя неприязнь уступила место доброму удивлению. Располагало поджарое высокое тело хохла с седеющей на висках головой, ладно поставленной на крепкие плечи. Белокожий без морщин лоб и крупный ноздрястый нос выделялись: лицо от ушей буйно заросло кудрявым волосом, скрывавшим зубатый, как у цыгана, рот. Нё утерпел — полюбопытствовал:

—. Случаем, не из старообрядцев выходишь?

— Не, православный.

— А то, гляди-кось, бородищу выкохал.

Под стать хохлу и его баба. Вчера не обратил внимания, а нынче пригляделся. Высока ростом, тонкоброва, с крепкими мужичьими руками; помощница, не обуза. Всем бы ладна — больно худа, без мяса, все мослы просятся наружу. Хотя нужно взять в понятие: дите малое, сосет, а жизнь — бездомная, собачья. А в работе сноровиста. Пока спал малый, перестирала тряпье, развесила на дальнем базу по плетням; залатала мужнину рубаху, а теперь возится в летней кухне, помогает его бабам.

Скуповат, прижимист Никодим, а тут разорился — сбегал в казенку. Разомлевший от сытной еды и граненого стакана водки, он хлопал корявой ладонью Макея по коленям, уговаривал:

— Неча шататься по белу свету, навроде перекати-полю. Мужик ты дельный, вижу, и с головой. Да и жена, скажу, тебе славная попалась. Вот рази чуток… Но эт ничего, пойдет на поправку. Дите ить… А насчет жительства не сумлевайся. Молвлю слово перед атаманом. В кумовьях мы с им. Да и старикам нашим шепну… Нужны хутору твои руки.

Напоследок посулил:

— Отведу в собственной леваде место под хату, и обзаводись с божьей помощью своим хозяйством.

Лето Макей работал поденно; переходил из Двора во двор. Казаки скоро отличили его трудолюбие, трезвость и тихий нрав. Охотно раскрывали перед ним калитку, не гнушались пригласить к буднему столу. Поденничала и жена — помогала богатым казачкам; с базу на баз перетаскивала за собой сына. Зарабатывали, словом, кусок хлеба; но дума — стать хозяином, иметь свой дымарь — давила Макея мельничным жерновом.

Сдержал слово Ампус. За домом, вымерив шагами за-бурьяневший угол база, снял плетень, широко повел рукой:

— Стройсь, Макей Анисимович! О плате не горюнься, отработаешь.

До морозов выставилась двумя оконцами на улицу саманная хата с земляной двускатной крышей; глухой стенкой она выходила в тесный проулок. Хата длинная, перегороженная на комнатку и горенку русской печкой с лежанкой. В темный чулан новоселы ввели взятую в долг годовалую телку, разместили на шестке полдюжины кур без кочета. Сквозь камышовую настилку и зольный слов кровли просунулась наружу глинобитная труба. Для доброй тяги печник завершил ее старым ведром с выставленным днищем.

На покров день ожила труба. Макей вышел из хаты и долго глядел на белый дым с соломенным отливом. Ядреный ветерок сбивал его, подхватывая, давил книзу, выстилая по свеженасыпанной крыше. Макей с наслаждением, до хмельного кружения вдыхал прогорклый морозец.

После троицы в хате Макея появился новый жилец — опять сын. Пошла Мария с утра на огород к благодетелям своим Поповым. До полудня, не разгибая спины, картошку подпушивала. Враз потемнело в глазах. Крикнуть — дух не переведет; отлегло, поманила Борьку, путавшегося в картофельной ботве.

— Сыночек… беги, болюшка, до Ефремки… маманю его, не то бабаню кликни. Ступай, ступай…

Закусив до крови губу — не напугать бы малого, — она неловко завалилась на грядку. Мычала от боли, совала потрескавшимися пятками…

Глубокими сумерками прискакал Макей на хозяйской лошади с сенокоса. Посидел возле роженицы малое время; при свете лампадки, косясь на люльку, гладил ее худую черную руку — благодарил еще за одного помощника. Богоматери, пречистой деве Марии, высказал благодарность вслух. Едва не касаясь буйной гривой матицы, троекратно поклонился:

— Спасибо премного тебе, матерь божия, не забываешь раба свово…

В ту же ночь ускакал в степь к косарям: боялся упустить рассветную росу.

Встав на ноги, Мария потащилась в церковь. Младенца несли поочередно кум с кумой, соседские парень с девкой. Хуторской поп Гавриил, окуная его в купель, смачным басом гудел:

— Ларионом тя нарека-а-ю-уу…

Макей лоснился — растет помощь и опора. Во сне и наяву бредил: в сарайчик, рядом с белогористой первяткой-коровой, поставит какого ни на есть меринка, разживется из неоглядных казачьих наделов клином земли, малым на первых порах — кожушком прикрыть, — но своим. Встать бы по утренней заре, вольно расставить на нем ноги; никто чтобы не ткнул тебе в очи, не двинул взашей: стоишь, мол, гольтепа перекатная. Не чаял дождаться той поры, когда выведет в степь чубатых парубков, покорливых, бессловесных, почитающих боле всего на небе — бога, а на земле — родительское слово.

Бежали годы.

Дважды после Лариона прибавлялась семья. Не приносила прибавка особой радости — девки. Лишний рот за столом да трата на справу. Старшая, Аришка, белявая, ласковая до людей; Пелагея, последыш, неудалая явилась на свет. Хилая телом, норовом диковата. Все таится, жмется к загнетке.

А на днях краешком губ улыбнулась Макею доля его нескладная: ввел в хворостяные воротца пегого мохноногого меринка, Абрашу. Немалые годы прятал по целковому за божницу — вверял надежды свои светлые деве Марии. Сберегла, непорочная, прониклась.

Так и прижился Макей Думенко на Маныче, в просторном хуторе Казачьем, по балке Хомутец.