Читаем Цыганский рубль онлайн бесплатно

Я скептик. Я слишком скептично смотрю на мир. Жена всегда мне это говорит, но я ей никогда не верил. Правда, теперь я думаю, что и женщина может говорить иногда здравые и поучительные вещи. Во всяком случае, наказан я несомненно за свой скепсис, тут жена права. Если только… все-таки не оставляет мысль, что Николай Иванович как-то меня надул, хотя не в его это правилах, да и шутку, мягко говоря, удумал он более чем странную. Но объяснюсь, и, может быть, кто-то поймет эту историю лучше, чем я.

В тот день Николай Иванович позвонил мне на работу. Ему по службе выпала срочная командировка, вечером необходимо было уезжать, но ему очень не хотелось отключать свой холодильник, который — словно бы нарочно — только вчера пополнился свежей провизией. Николай Иванович просил пару дней пожить в его квартире, понаблюдать за хозяйством и особенно за этим самым холодильником. Я изъявил согласие и, уладив по телефону вопрос с женой, отправился после работы к Николаю Ивановичу.

Николай Иванович встретил меня с видимым облегчением.

— Боже мой! — воскликнул он несколько театрально, — как вы меня одолжили! Холодильник мой совсем старый уже, только и жду: вот-вот отключится. Как я не дома, так душа неспокойна: ладно, если просто отключится, а вдруг пожар? А тут на два дня уезжать. Да еще — как нарочно — только вчера мясо на работу привозили, вся морозилка забита… Однако же: чаю? Или желаете покрепче?

Я пожелал покрепче и с удовольствием выпил рюмку ликера. Потом мы отужинали. Затем принялись за чай. За окном быстро темнело, и к темноте стала скапливаться в воздухе гроза. Спасаясь от духоты, мы вышли на балкон. Гроза была уже близка: небо чуть заметно колебалось и казалось темным и сырым, как мартовский лед. Внезапно — от края до края его — обозначилась молния, развалила небо пополам и утонула в разломе. Сухо и оглушительно затрещал гром, и крупные капли тяжело шмякнулись на листву.

— Как «чертову кожу» порвали, — смеясь, обратился я к Николаю Ивановичу, когда тот отнял ладони от ушей.

— Вы сказали — чертову? — живо откликнулся Николай Иванович. — Что ж, вполне возможно. Вполне возможно… Говорят, когда умирает колдун, случаются такие грозы… И вот, представляете: черти… в знак скорби… как рубаху на груди: р-р-раз… Хе-хе… — и он захихикал как-то странно (или мне почудилось), нездоровым смешком.

— А кстати, — словно продолжая прерванный разговор, спросил Николай Иванович, когда мы вернулись в комнату и продолжили чаепитие, — вы ничего не слыхали о посмертной участи колдуна? Есть версия, что по смерти он становится оборотнем. И есть еще несколько. Я все не могу решить, какая из них кажется мне наиболее правильной…

— Правильной? — изумленно переспросил я, и мне на минуту показалось, что Николай Иванович не в себе. — Мрачно же на вас гроза влияет.

— А что? — удивившись, спросил Николай Иванович.

— Да ведь вас, кажется, колдуны никогда не интересовали…

— Ах, вот вы о чем… Колдуны? Ну, это так, к слову пришлось. А вот чертовщина всякая, признаться, интересует. Случаются, дорогой мой Костя, иногда события, до того странные, что их, кроме как наличием чертовщины, трудно по иному объяснить. Да! Кстати. Я вот вам все хотел показать… — Николай Иванович встал из-за стола, но тут пробило восемь, и он, нахмурившись, посмотрел на часы, а после вышел на балкон.

— Что-то машины нет… Может, отменили мою командировку? — озабоченно пробормотал он, возвращаясь к столу. — Еще чаю?

— Вы что-то хотели мне показать, — напомнил я.

— Показать? Ах, да, — спохватился Николай Иванович. — Что-то я сегодня рассеянный. Однако с этой шуткой связана целая история. Вы еще не устали?

— Рассказывайте.

— Ну хорошо. Вот история. Случилась она с одним моим добрым приятелем… впрочем, почему бы не сказать, что она случилась со мной. Есть у меня в Никитовке — это хутор в Неждановском районе — знакомый, Григорием зовут. Два года назад в Донецке познакомились. Парень хороший, все меня в гости зазывал. Рыбалка, природа и все такое… Я обещал, но тогда не поехал: далеко, три часа электричкой. Да и зачем? Природа везде, стоит только за черту города выбраться, а рыбные места у меня, как у всякого порядочного человека, свои есть. Так и не собрался тогда к нему. А вот недавно все-таки решил съездить. То ли новых мест захотелось, то ли еще чего… Списался с Григорием, собрал снасти и отправился. Водки побольше с собой взял — знал, с водкой там плохо; детишкам несколько игрушек. Жене Григория только не догадался, чего бы купить. Но, когда приехал, оказалось, что жене ничего и не нужно: ее за день до того в районный роддом отвезли, на сохранение. Зато к Григорию, — не вовремя, должен признать, — родственники приехали. Семья с детьми. Это осложнило мое пребывание в Никитовке, поскольку места для ночлега на меня не оставалось. Григорий был смущен. Я пытался успокоить его, уверяя, что я человек привычный, где-нибудь в сарае пристроюсь. Он качал головой и ссылался на то, что погода еще холодная, да и дожди чуть не каждый день обещают.

— Не на улице ж вам ночевать. Поместимся как-нибудь…

Однако мне вовсе не улыбалась перспектива проводить дни отпуска бок о бок с четырьмя детьми самого хулиганского возраста. В то же время Григорий был прав, погода еще стояла вовсе не летняя. На мой вопрос, нельзя ли устроиться у кого из местных жителей, Григорий безнадежно покачал головой.

— Здесь не любят чужих пускать. Позапрошлым летом к Будариным племянница приехала. Так она по ночам ходила. Спит-спит, а вдруг встанет — и пошла. Выходит за дверь, по двору идет, а то и за двор. Пока не догонят. Мальчишки хотели у Будариных грушу ночью обтрясти. Видят — идет прямо на них: бледная, глаза закрыты. Заорали они дурными голосами — и врассыпную. Полхутора на ноги подняли. А тут еще Художник этот… Нет, вряд ли пустят.

— А что художник? Тоже — приехал и по ночам ходил?

— Нет. Художник — это другое. Вон, в балке, видите — дом?

Действительно, этот необычный дом бросился мне в глаза еще когда я шел от станции к Никитовке. Он стоял в балке, у самой реки, в отдалении от хутора, да и видом своим и размерами весьма отличался от хуторских домов. Он был выстроен в городском стиле и размерами больше походил на гараж для маленького самолета, чем на жилье. Теперь я понимал, чем объясняется его нелепая величина. Художник. Мастерская.

— Раньше, еще в старое время, там кузня Цыгана стояла. Кузнец был знаменитый, его вся округа знала. Да и не только кузнец. Разное про него говорили, и все больше неладное… В революцию куда-то пропал. А как пропал, никто не знает. Хотя тогда не до него было. Потом кузня сгорела, все, что осталось, по домам растащили. Правда, говорят, немного что осталось. Только камень, а внутри — ничего. С собой он свою мастерскую забрал, что ли? Не знаю, да и никто ничего не знает. Строиться на том месте никто не стал, нехорошее место. Так ничего там и не было, долго. А пять лет назад приехал художник из города, купил у совхоза участок и построил себе дом. И, говорят, когда строил, нашел на развалинах Цыганский Рубль…

— Цыганский рубль? А что это?

— Кто его знает. Деньги, наверно, цыганские. А может, еще что… Но ясно то, что рубль не простой, а с чертовщиной. Если его при себе держать, да еще умеючи пользоваться, удачу он приносит.

— Да откуда ж ты знаешь? Ты ведь его не видел…

— А вы сами подумайте, откуда у человека столько денег, чтобы такой дом отгрохать? И вот еще: почтальонша говорила, что ему, как построил дом и поселился, деньги приходили: двенадцать тысяч, а немного погодя — шестнадцать. Чертовщина?..

— Григорий, он же художник…

— Так что: по шестнадцать тысяч ему платят, что ли? Да и не видел никто, чтобы он здесь что-то рисовал…

— Откуда же ты знаешь, что он художник?

— Председатель говорил. Он у него в доме сначала любил бывать. Художник его вином иностранным угощал, разным. Богато, говорит, в доме, мебель невиданная, да как-то неуютно ему там было. Поболтает с хозяином, выпьет — и домой. Художник его обычно доверху провожал, до самой дороги. А как-то не проводил, вышел председатель пьяненький один из дому, и тут ему всякая жуть начала мерещиться. У него и хмель выдуло, бегом наверх выскочил — и уехал. И с тех пор не бывал больше там. И вообще к нам теперь редко заворачивает: даже когда надо, не дождешься. Если когда и появится все ж, то ненадолго. А как художник утонул и всякие случаи начались, мы председателя однажды подловили и все повыспросили…

— Как он утонул?

— Говорят, что утонул. Пьяный, в заводи своей. Там, на его участке, заводь есть. Сверху не видно, дом закрывает. И тоже — загадка: она же мелкая, в ней кошку, я думаю, не утопишь. Может, захлебнулся, а потом как-нибудь в реку снесло? Но говорят, что он там.

— Где — там?

— В заводи, не в реке.

— Григорий, — сказал я, уже запутавшись, — не обижайся, но, по-моему, ты чушь несешь. Если в заводи, как же его не нашли?

— Я и сам не понимаю. Но, видно, коль нечисть присутствует, то всяко может быть.

— Ну хорошо, а какие ж «случаи» были?

— А вот Мишка Ткачев как-то, пьяный, надсмеяться решил. Спустился к дому с товарищем — не с Никитовки, не нашим, — сели у заводи и стали вино пить. Храбрость проявляли. А бутылку недопитую Мишка в воду бросил, из озорства: на тебе, говорит, Художник, чтоб скучно не было. Бутылка утонула.

— Ну и?..

— На тот раз все. А назавтра спускался он под вечер к реке, и явилось ему что-то темное, с глазами. Пьяный сильно был, говорит, не разглядел. Он бросился бежать, да ногу и сломал. Вот так. А еще через месяц у него сарай загорелся. Едва потушили.

Я уже соскучился слушать эту трогательную чушь и все собирался перевести разговор на то, как же мне все-таки ночевать, и тут пришла мне в голову мысль.

— Григорий, — говорю, — а сейчас кто в доме живет?

— Никто не живет. Числится дом за этой бабой, но она, после смерти хозяина, здесь бывала всего раза два-три. Приедет, побудет день, а к вечеру уезжает. Вот уже почти год не появлялась…

— И баба еще в этой истории?

— Художникова баба. Не жена, а… баба. Как дом выстроили, так она появилась. Жила с ним. Хорошо, наверное, жили, раз он на нее дом записал. Но, как он утонул, все вещи распродала и сама уехала.

— Довольно, — говорю, — теперь я все знаю. Странные у вас художники. А дом что, заколочен?

— Зачем — заколочен? Ключи в почтовом ящике, она их туда всегда ложила. Кто ж их возьмет?

— Ах, даже ключи есть? Ну, тогда все прекрасно…

— Николай Иваныч, вы что, зайти туда хотите? Ради Бога…

Когда я заявил ему, что хочу не просто зайти, но, если уж мне все понравится, и обосноваться там, Григорий чуть не силой пытался удержать меня от гибельного, по его мнению, шага. Он еще раз привел в доказательство своей правоты те же доводы, что уже приводил, добавил еще некоторые, не менее смехотворные. Я не обращал на них никакого внимания: лучшего места для ночлега, по трезвой оценке никитовской обстановки, было не найти, да и хотелось мне рассмотреть поближе столь заинтересовавший меня еще по приезде дом. В конце концов я настоял на своем. Мы вернулись в дом Григория и он скорбно выдал мне два одеяла и старое пальто для ночевки, я взял на случай холода одну водку, и мы отправились к дому Художника. Григорий — то ли заразившись моей уверенностью в благополучном исходе, то ли от отчаянья — отважился проводить меня до самой двери. Дорогой он вздыхал так ожесточенно, что я несколько раз едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Мы простились на веранде, договорившись, что Григорий разбудит меня завтра утром, а я в благодарность за это постараюсь оказаться к утру целым и невредимым.

— Если что — кричите погромче, — посоветовал он на прощанье. — Хотя… — и, безнадежно махнув рукой, замолк, наблюдая, как я вставляю ключ в замочную скважину.

…Первая ночь в доме Художника прошла нормально. Вот только под утро я порядком продрог и проснулся еще до того, как услышал свист Григория. Спутник мой дожидался меня на довольно безопасном расстоянии от дома, и, как мне показалось, был даже разочарован тем, что видит меня в добром здравии.

…Когда я, плотно заправившись свежей ухой, опять отправился ночевать в дом Художника, я вышел еще засветло, желая получше рассмотреть место своего обитания. Надо сказать, дом больше понравился мне своими возможностями, чем насущным состоянием. Задуман и выполнен он был очень неплохо; на хорошем фундаменте, с длинной и широкой верандой (дорожка от подножья горки до веранды была вымощена камнем), с чудными сенями, служившими, видимо, еще и кухней, светлый, со множеством окон, — и все же не слишком уютный. Комнаты были слишком велики; быть может, обставленный соответствующим образом, дом смотрелся бы настоящим дворцом, однако сейчас он был почти пуст. Подруга Художника действительно вывезла оттуда все, что было возможно. Только какая-то рухлядь пылилась посреди большой комнаты, да в той, что поменьше, стояли друг против друга у стен два дивана, и с валиков почему-то была начисто ободрана ткань. Да, кстати. Один из диванов был обтянут той самой «чертовой кожей», которую вы, Костя, сегодня поминали.

На него я и улегся. Отсюда удобно было смотреть в окно моей комнаты (я наименовал ее спальней), а повернувшись на левый бок, созерцать кучку хлама и крайнее окно большой комнаты (эту я с полным на то основанием посчитал мастерской).

Должен сказать, что дух оставленности почти не веял в доме: комнаты выглядели так, как будто в них какое-то время не убирались, не более того. Ни затхлости, ни опрелости на стенах после недавней зимы; воздух даже не казался сырым. Для дома, стоящего у самой воды, это много. О близости реки здесь ничего не напоминало.

И тут я подскочил на диване. Потом сел и уставился на рухлядь. От нее, едва-едва шевелясь, отползала пиявка. Откуда она взялась?