Читаем Цена онлайн бесплатно
Цена
«Цена» — психологическая драма в двух актах и всего с четырьмя действующими лицами. Два сына бизнесмена, разорившегося в годы так называемого «великого кризиса», избрали в жизни разные дороги. Мы застаем их в драме Миллера в тот момент, когда их сводит вместе необходимость ликвидировать оставшуюся после смерти отца старую мебель, стоявшую на чердаке предназначенного на снос дома.
Драматургия / ДрамаThe Price by
Перевод с английского К. Симонова и А. Симонова
Драма в двух действиях
В журнале «Сэтердей ивнинг пост» опубликована новая пьеса Артура Миллера «Цена», премьера которой состоялась в Нью-Йорке.
Я давно люблю драматургию Миллера, которая обычно с каждой его новой работой открывает перед читателями и зрителями все новые грани его дарования, все новые глубины человеческой психологии.
Однако для меня лично самой значительной и оставившей наиболее глубокий след в моей душе встречей с Миллером-драматургом была до сих пор его «Смерть коммивояжера». И сейчас, когда я познакомился с его последней пьесой «Цена», это чувство высокого волнения от встречи с большим явлением искусства вновь овладело мною.
«Цена» — психологическая драма в двух актах и всего с четырьмя действующими лицами. Два сына бизнесмена, разорившегося в годы так называемого «великого кризиса», избрали в жизни разные дороги. Мы застаем их в драме Миллера в тот момент, когда их сводит вместе необходимость ликвидировать оставшуюся после смерти отца старую мебель, стоявшую на чердаке предназначенного на снос дома.
Разговоры вертятся вокруг продажи и оценки этой мебели, но в драме речь, разумеется, идет не об этом. Речь идет об оценке той жизни, которую прожили оба брата в условиях современного американского общества, о подлинных и мнимых нравственных ценностях и о том, как дорого обходится человеку стремление оставаться самим собою.
Эта драма, на мой взгляд, содержит глубокий критический анализ многих устоев того общества, на материале жизни которого она написана. А вместе с тем она полна веры в нравственные силы и нравственные возможности человеческой личности, не желающей капитулировать перед жизнью, как бы ни была она тяжела и сложна.
Константин Симонов
А. Миллер на репетиции своей пьесы в театре «Мороско» на Бродвее.
Действующие лица:
Виктор Франц.
Эстер,
Уолтер Франц.
Грегори Соломон.
Сегодня.
Мансарда старого, четырех- или пятиэтажного доходного дома в Манхэттене. Дневной свет еле пробивается через заросшее грязью чердачное окно. Еще немножко света проникает из глубины сцены через окно в задней стене; на его закопченном стекле свежей известкой намазан косой крест: дом подлежит сносу. Верхний свет падает прямо на обшарпанное большое кресло, стоящее как раз посреди сцены. Жилым кажется лишь небольшое пространство вокруг этого кресла; здесь стоят еще несколько стульев и диван. А дальше во все стороны, впритык к стенам, до самого потолка громоздятся вещи. Собрав с огромной квартиры, весь этот хаос вещей когда-то впихнули в одну комнату.
На авансцене стоит одинокая, голая, без чехла, арфа с облупившейся золоченой рамой.
В глубине справа — дверь в спальню.
На авансцене слева — дверь, очевидно ведущая в коридор и на лестничную клетку.
Из двери слева входит Виктор Франц в форме сержанта полиции. Он останавливается, делает несколько неуверенных шагов, снова останавливается и смотрит на часы.
Делает еще несколько бесцельных шагов и вдруг, заметив оказавшуюся рядом арфу, сам не зная зачем, дергает за струну. Арфа издает чуть слышный звук. Он подходит к старому патефону, заводит и ставит пластинку. Услышав пение Галахера и Шина, он улыбается чему-то и, пока звучит музыка, подходит к двери спальни. Заглянув туда, возвращается и садится на подлокотник стоящего посреди сцены кресла. На подставке рядом с креслом лежит груда старых газет. Он пытается вытащить одну, но листы ее, шурша, вываливаются у него из рук. Он встает и идет, огибая нагромождения мебели, изредка дотрагиваясь рукой то до одного, то до другого. Словно вспомнив что-то, разгребает рухлядь и извлекает оттуда маску для фехтования. Потом — рапиру. Несколько раз рубанув рапирой воздух, встает в первую позицию: левая рука вверх, ноги под прямым углом; делает серию выпадов.
Почувствовав боль в спине и опустив рапиру, несколько раз сгибается и разгибается. Снова становится в позицию и проводит длинную атаку. Положив рапиру, сжимает и разжимает затекшие с непривычки кисти. сгибает и разгибает колени, массирует бедра.
Присев на край стола, ждет, когда кончится пластинка, снова заводит патефон и ставит другую пластинку. Это «смеющаяся пластинка»: мужчина и женщина поочередно тщетно пытаются что-то выговорить сквозь приступы смеха.
Он улыбается. Хмыкает. Начинает смеяться. Его разбирает все больше и больше и, наконец, так складывает пополам от смеха, что он даже делает шаг, чтобы удержать равновесие.
Входит его жена Эстер. Появившись из левой двери у него за спиной, она ищет глазами, кто же это так неудержимо хохочет вместе с ее мужем.
На лице ее блуждает улыбка. Она идет к мужу. Услышав ее шаги, Виктор оборачивается.
Эстер. Что тут происходит?
Виктор. Эге!
Эстер. С лестницы можно было подумать, что тут целая компания.
Что за пластинка?
Виктор
Эстер
Виктор. И это называется — доктор! Сам же не велел тебе пить.
Эстер
Виктор. Очень приятно… Если тебе нужно что-нибудь из всего этого… А то через несколько минут придет покупатель.
Эстер
Виктор. Да нет, в общем-то все как было. Только вон там стоял мой стол и койка. А так все то же…
Эстер. Раньше мне тут многое казалось претенциозным. А в то же время во всем этом чувствуется какая-то индивидуальность. Кое-что теперь, кажется, снова в моде. Но куда это воткнешь? А этот шкаф симпатичный!
Виктор. Это мой. А вон там — шкаф Уолтера. Парный.
Эстер. Так и не пробился к нему?
Виктор. Сегодня звонил ему, утром, еще раз. Он был на консилиуме.
Эстер. Где? Там же, у него в больнице?
Виктор. Там же. Дежурная сестра ходила докладывать ему, а я ждал у телефона. Ладно. Пусть так. Я его предупредил, и теперь руки у меня развязаны.
Эстер. Может, лучше мы договоримся с тобой и где-нибудь встретимся? Мне что-то не по себе здесь.
Виктор. Я думаю, мы долго не провозимся. Сядь, отдохни; покупатель будет с минуты на минуту.
Эстер
Виктор. А ты не накачивай себя. Продадим вещи — и конец. Кстати, билеты в кино уже у меня в кармане. Забежал по дороге.
Эстер. Хорошо. Особенно если картина будет стоящая.
Виктор. Еще бы не стоящая! Пять долларов за два билета!
Эстер. Ну и наплевать, лишь бы куда-нибудь пойти.
Виктор. Со старыми домами это происходит каждый день. Сегодня с одним, завтра с другим.
Эстер. Я знаю. Но когда идешь по такому дому, кажется, что тебе самой сто лет. Ненавижу пустые комнаты.
Виктор
За это должны дать приличные деньги.
Эстер. Тут за многое должны дать приличные деньги. Только поторгуйся как следует. А не бери сразу сколько дадут.
Виктор. Не волнуйся. Во всяком случае, задаром не отдам.
Эстер
Виктор. Это «смеющаяся пластинка». В двадцатые годы они были нарасхват.
Эстер. Неужели ты помнишь?
Виктор. Смутно. Мне было пять или шесть. Их крутили, когда собирались компанией. Уж не помню: не то спорили — кто дольше не засмеется, не то просто садились вокруг и смеялись.
Эстер. Здорово придумано!
Виктор. А ты сегодня хороша!
Ничего! Я же сказал: буду торговаться — и буду!
Эстер. Я верю… Это тот самый костюм!
Виктор. Тот самый? Ах, тот самый! Сколько? Повернись!
Эстер
Виктор. А по-моему, прелесть! Женщины просто слепы! Нет, когда за твои деньги тебе дают что-то настоящее, я не против. Но чаще всего они пытаются всучить такую ерунду!
Эстер. Я рада, что тебе нравится. Но и ты, надеюсь, пойдешь не в форме.
Виктор. Я его чуть не убил, этого типа! Только что переоделся, в это время Макгоуэн стал брать отпечатки пальцев у одного бездельника, а тот, видите ли, не желает. И давай размахивать руками! Я иду мимо, а он мне — хлоп по подносу с кофе.
Эстер. О, господи!
Виктор. Я отдал костюм в срочную чистку. К шести обещали сделать.
Эстер. Кофе с молоком и сахаром?
Виктор. Да.
Эстер. К шести не сделают.
Виктор. Обещали.
Эстер. Даже и не думай.
Виктор. Ну, в конце концов, в кино можно и так…
Эстер. Но мы же так редко выходим. Неужели при этом каждому обязательно знать, кто ты и сколько ты получаешь?
Виктор. Пожалуйста, не надо опять про то же самое…
Эстер. Я хочу, чтобы у нас был настоящий вечер! Я хочу посидеть с тобой в ресторане, и чтобы никакой экс-полицейский не лез к тебе через стол с пьяными разговорами: «А помнишь, как мы…».
