Читаем Тридцать первое декабря онлайн бесплатно

Повесть.

Тридцать первое декабря.

События, рассказ о которых ниже сего предлагается вниманию читателей, трогательны и ужасны по своему значению для главного героического лица, а развязка дела так оригинальна, что подобное ей едва ли возможно где-нибудь, кроме России.

Н. Лесков. (К одному из своих бессмертных произведений).

Пролог.

Вечерело.

Как будто квёлое с похмелья Солнце лениво валилось за чухонский горизонт. Разрумянилось всё, зарделось. Раскрасило багрянцем далёкую полоску осенних облаков, позолотило верхушки клёнов. Красивое, но всё же возмутительное зрелище. Ну хоть на миг бы остановилось и оглянувшись призадумалось и уяснило свою значимость. Так нет же, кол на голове теши, локти кусай и топочи ногами, а всё едино валится и валится. Совсем зазналось и очопорнило, и на мирское там внизу ему плевать и растереть. И нет ни дела, ни печали, что захлебнётся в сумерках и, попросту, утонет в вечность провинциальный населённый пункт, который издавна назывался Бородец.

Ни Богу свечка, да и ни чёрту кочерга. То ли посёлок городского типа, а то ли город схожий на посёлок, невзрачный Бородец теснится у обочины шоссе, которое ведёт из Петербурга в Киев и обратно, и скоростью автомобиля всего лишь километров в пятьдесят вдруг исчезает с глаз долой, укрывшись чахлыми, лесными насажденьями.

Застройкой Бородец был не велик, но и не так уже, чтобы слишком мал. Небо над ним коптил замызганный заводик по производству ширпотреба. На базе этого завода, в нужду вопросу кадровому, чтобы занять и обеспечит работой население организована ремесленная бурса – училище, где подавляющее большинство из местных недорослей приобретало путёвку в жизнь.

К тому же были в Бородце инфраструктуры; приличный магазин, торговые ряды, ларьки, нешумные кафе и медицинские учрежденья, а также треснувшая вдоль и поперёк общественная баня.

Поговаривают многие, что, дескать, раньше, в этом городе гремел оркестром чуть ли не на всю округу роскошный парк культуры и отдыха, а в нём – стрелковый тир и всяческие карусели. Но вот со временем он как-то ликвидировался, пришёл в сплошное запустенье и ровные дорожки в нём утратили рельеф, расколотились и исчезли в дебрях неизвестного колючего кустарника. Ну, в общем, нет больше парка в Бородце. Лесопосадка есть. А вот культурного озелененья больше нет. И надо бы за этим всем ухаживать, но не кому. И надо бы тот парк реконструировать, но, в общем, тоже… не на что.

«Куда глядят народные избранники?.. Чем занимаются?.. Воруют?.. Всё распродали. Захочешь отдохнуть и негде!» – вот так порой судачили про меж себя простые бородчане, вздыхали, охали, качали головой… Поохали, повздыхали, да и забыли.

О самих же бородчанах разговор особый. По существу, как народонаселенья их в Бородце не так уж и много. Каких-нибудь семь – девять с половиной тысяч. Живут они обычно, тихо и степенно. В чужие сплетни не вникают, но свои отстаивают. Телепрограммы и радиовещания заботят их отчасти. Ну а прессу?.. Так ту они выписывают и получают почтой, но из-за её нынешней брехливости как бы вяло, с неохотцей.

Так и что же есть такое Бородец?.. Да в общем Бородец и всё. Дыра на карте, благая глухомань, глубинка. Любой столичный франт, невесть какими судьбами заброшенный в сей тихий, захолустный уголок мгновенно ухватился бы за голову, а там, глядишь, за бельевую, прочную верёвку и удавился бы с тоски. А вот для бородчан тоска привычна и эти бородчане, что удивительно, не давятся. И пусть тоскливо и противно звякает у них будильник в семь часов утра, а позже хлещет грохотом и прям по мозгам рабочий, цеховой станок. И пусть тоскливо лезет, а точней не лезет вовсе и грозит изжогой нехитрый, комплексный обед, состряпанный отвратно в заводской столовке. Пусть. Они привыкли и смирились. И жили грустно, просто, тихо и степенно в своих домах на грустных улочках и в переулках Бородца.

Один из переулков – Вахромеевский. Архитектурным планом он никак не выделялся среди градостроительных решений. Если только скупостью количества жилых домов. Таких на Вахромеевском насчитывалось пять. Для бородчан эти дома смотрелись мрачно, но привычно. Косые и кривые стены, крашенные кистью окна, обшарпанные двери… Обычно там – под стенами и окнами укутанные в душный, чёсанный мохер мамаши выгуливали некапризных малышей, и крепкие на вид пенсионеры в шляпах и чепцах бесцельно сиживали на скамейках и дремали. Вокруг же, как обычно, царили полный штиль и вековая тишь. И вот, казалось бы, ничто не в силах сдвинуть и нарушить эту общую сонливость, но…

Именно сегодня вечером, как гром в прекрасную погоду вдруг брызнул и раздался по округе исполненный визгливости и истерии крик:

– Куси её!!! Куси!.. Рви в тряпки шельму!

Глава 1.

Валентин Ефремович Миловидов – педагог из Бородецкого профтехучилища в свои неполные сорок в наследие от постсоветской смуты имел довольно скромную отдельную жилплощадь и ежемесячный оклад в размере «купи еду в последний раз». К тому же обладал он ещё не пошатнувшимся здоровьем, полуспортивным телосложением, слегка задумчивым лицом провинциального интеллигента и несколько навязчивой привычкой к пению. Причём обычно пел он что-нибудь из оперы.

Отдельная квартира Миловидова располагалась в первом этаже пятиэтажки под номером четыре по переулку Вахромеевский. И проживал в квартире Валентин Ефремович совсем один; ни жены, ни детей, ни престарелых родителей, ни даже племянника из деревни у него не было.

Однако домашним одиночеством Валентин Ефремович совершенно не тяготился. По утрам просыпаясь зачастую в хорошем настроении он бодро выскакивал из холостяцкой постели и перво-наперво прочищал голосовые связки – исполнял басом что-то вроде: «На земле-е … весь род людской!»

Завершив распевку, Миловидов скидывал с себя старомодную полосатую пижаму и убегал трусцой в совмещённые удобства, и уже там под струями контрастного душа практиковал сольфеджио.

От соседей по этажу и выше вместо аплодисментов педагогу обычно доставались приглушённые штукатуркой и склеенными внахлёст обоими неразборчивые «чтоб ты издох» и прочие не лестности, как правило довешанные тяжёлыми ударами в стену, либо чем-то металлическим по отопительной батарее. Таким образом соседи уведомляли Миловидова, что, в общем-то, они на месте – в своих апартаментах и пение его им надоело до смерти.

– Невежества, деревенщина сирая, пигмеи! – Валентин Ефремович самодовольно кланялся во все географические стороны и этакой ухабистой походкой спешил на кухню завтракать яичницей. Заканчивался завтрак традиционным чаепитием с лимоном и упаковкой печенья «Юбилейное».

Пил чаёк Валентин Ефремович по старинке, то бишь… как хамло сёрбал из блюдца и причмокивал. И между тем причмокиванием любил расслабиться, как бы уйти в себя и бесцельно поглазеть в окно.

Сие несложное занятие давно уже вошло в его нехитрый обиход, и он считал, что было крайне важным делом для укрепления вегетативно-сосудистой системы, шибко расшатанной у педагога несносными учениками.

Обычно взор Миловидова мягко стелился вдоль выметенной дворниками улицы, затем описывал замысловатый крендель над крышей типового здания, напротив. Стремился в голубую бездну северного неба и возвращаясь обратно ничем не оскорблённый, вяло сверлил поросший разной травкой благоустроенный газон. Но вот сегодня…

– Что за гадость?! – оторопел Миловидов у пыльного оконного стекла и даже несколько обжёгся своим напитком.

Под его окном среди дворового озелененья нахальным образом расселись десятка полтора бездомных, наверняка блохастых, кошек.

Под носом каждой находилась жестяная банка, наполненная до краёв противным с виду варевом. И разномастные, линялые животные, подобно педагогу аппетитно завтракали.

Облизывая мордочки своими розовыми язычками мурки заглядывали Миловидову в глаза, как будто спрашивая у него:

«Что гад и ты такого хочешь?»

К тому же этакое кошачье пиршество имело скверный главный план – не весь прикрытый старым драповым пальто чей-то, сразу было и не понять, зад. Бабуля, скрючившись почти наполовину кидала в баночки добавок.

– Какой кошмар! – брезгливо содрогнулся Миловидов и неуклюже повертевшись у окна, признал кошачью благодетельницу.

Анна Гавриловна Белик, по сути, безобидная, но внешне не опрятная, зачуханная старушка на социальной пенсии была соседкой Миловидова по дому. Но проживала бабка в следующей парадной в столь же убогой, что и педагог квартире и в столь же абсолютном, что и Миловидов одиночестве.

Однако старожилы городские баяли, что, дескать, в годы отшумевшей молодости бабуля Белик – о-го-го!.. была активна и очень даже недурна собой. Работала кассиршей в вино-водочном отделе, накрашивалась ярко, а посему у местных, бородецких ловеласов имела потрясающий успех. Ну а порой скандальный спрос.

Но годы жизни не пощадили ни её, ни ухажёров. Внимания не стало и как-то совершенно не заметно в бесформенное нечто превратилось тело, и ранее прелестное лицо покрылось частой паутиной старческих морщин, а пышные, каштановые волосы, увы, поблекли, поредели и свалялись в паклю. В конечном счёте печать глубокой, но отнюдь не золотой, а серой осени безжалостно легла на облик бабки Белик, что совершенно привело её в душевный не покой, который, кстати, испугал соседей. Бывало встанет бабка в переулке. Замрёт посередине словно вкопанная. Бельма свои выкатит. И то ли бредит она, то ли молится: – Вижу, – бормочет. – Вижу таинство… Последнее на собственном пути.

А уже после совершенно откровенно пристаёт к прохожим и соседям и жалуется, то на кавказских экстремистов из новостей по телевизору, то на противную погоду, то на жил-контору, но чаще всего этого на свою паршивую кормёжку, что, дескать, не хватает с пенсии и вот подайте кто чего, и по возможности.

– Помру, так и знай себе, скоро, – причитала бабка. – Быть может даже с голодухи. И в пустой квартире… И не узнает ведь никто.

Соседи по началу проявляли милосердие, совали мелочь, угощали кто чем смог и даже успокаивали, дескать, что ж вы так-то, Анна Гавриловна, зачем же?.. Да вы ещё нас всех… Однако позже стали сторониться этаких случайных встреч. Едва приметив бабку Белик, спешили поскорей убраться восвояси. За что бабуля отплатила им взаимностью и начала строчить доносы, жалобы и кляузы на всех подряд и без разбора, что называется в народе «почём зря».

Педагог Миловидов встревоженно помялся, одёрнул занавеску и распахнул ещё не склеенное бумагой к холодам окно.

– Приветик вам с почтением, Анна Гавриловна! – напялил он на свою физиономию фальшивую улыбку.

Соседка вяло разогнулась, но отвечать ему не стала.

– Что это вы, голубушка?.. Никак зверюшек кормите, бездомных? – полюбопытствовал через окошко Миловидов, а сам в уме съязвил: «Нашла-таки себе занятие, кошёлка старая. Кошачий мусорник прямо под окном устроила».

– Бедняжки мои милые, голодные, озябшие, – запричитала бабка Белик и по-хозяйски задалась перекликать животных:

– Эта Мурка. А вот эта Бусинка. Должна уже скоро окотиться… А, вот этот – Васька… Ух, проказник!

– Который же? – опешил педагог.

– Вот этот, – взмахнула поварёшкой бабка. – В лишайном пятнышке… на брюхе.

Старушка подхватила Ваську на руки и ткнула им в окно квартиры Миловидова – ему под самый нос:

– Вот.

– Какой кошмар! Кошмар! – всем организмом содрогнулся Миловидов и взирая на то, с какой заботой бабка Белик потчует животных, с какой любовью отмечает их повадки и привычки почувствовал себя не хорошо. Приятный взору заоконный пейзаж загажен был до состояния помойки – уничтожался прямо на его глазах, в его присутствии.

«Надо бы отсюда-то её отшить, – замыслил Валентин Ефремович. – Упаси Господь повадится она тут на каждый день рыбным варевом вонять».

Миловидов вновь состроил доброжелательную мину и робко произвёл попытку:

– А отчего вы здесь то, Анна Гавриловна?..

– Что означает это ваше «отчего»? – насторожилась бабка Белик.

– Зачем зверюшек ваших здесь содержите? – придурковато улыбнулся педагог.

– А где ж ещё прикажите? – вскинулась бабка по опыту уже почуяв каверзный подвох.

– Ну, вот хотя бы и за домом… Или у помойки. Вполне разумное местечко.

Анна Гавриловна плотнее укуталась в пальто, тряпичной сумкой прикрыла банки с кашей и ринулась в атаку.

– А вот тебя я не спросила, где мне тут гулять! – визгливо выкрикнула она, да так пронзительно, что Миловидов непроизвольно вжался в подоконник, как если бабка запустила бы снаряд из миномёта. – Глядите люди, он к мусоросборнику посылает… Сам туда иди сидеть и жрать, негодник!

– Ну вы позвольте бабушка хватили через край, – смутился педагог. – Мне даже не понятно с чего это негодник?.. Ведь я же предложил, как лучше.

– Тебе, конечно, лучше, – перебила бабка. – Закрылся в тёплой кухне. Расставил блюдечки, чашечки… И жрёшь там в удовольствие. А кошки мои на холоде озябшие, простынуть могут, заболеть… А я им кашку ячневую с мойвой и всякой требухой… А, надо будет, так ещё сварю.

Бабка подхватила посудину и ткнула варевом в окошко. Миловидову под нос:

– Вот.

– Тьфу вам в вашу кастрюлю!.. Фу, какая мерзость! – взорвался Миловидов.

– А вот и сам ты мерзость! – отмахнулась бабка и так же, но неловко плюнула в ответ: – Тьфу на тебя, чревоугодник и обжора. Одних яиц сожрал, что в пропасть! По десять штук за день… Я, нынче-то, видала скорлупу с твоих яиц… В мусоросборнике.

– А вам какое дело до моих яиц? – взметнулся статью педагог. – Сколько желаю, столько ем! Хоть десять, хоть и двадцать. Моя зарплата позволяет. Я на работе, между прочим… и не попрошайничаю.

– Гляди прыщами не покройся, – съязвила бабка. – Ест он, как же… Ты мироед не ешь, а жрёшь! А до озябших, бедных кошечек тебе и дела нету?.. А ещё и педагог… и в шляпе… и детишек учишь.

– Катитесь к чёрту! – крикнул педагог.

– Куда, куда?..

– К своей парадной!.. На помойку!

– Сам убирайся прочь!.. Прощелыга!

И что-то там ещё кричала бабка Белик и очень даже громко, и до хрипоты, но Валентин Ефремович не стал выслушивать дальнейших оскорблений в свой адрес. Он негодующе захлопнул форточку – звякнуло стекло… Сорвал со стенки в кухне вафельное полотенце и остервенело зашвырнул его в прихожую.

– Кошёлка!.. Старая карга!.. Ух, ведьма!.. – шипел сквозь зубы Миловидов и начал шарить по квартире – искал успокоительное.

Глава 2.

Как и следовало ожидать, весь прочий день из-за испорченного утром настроенья слетел, что называется, к чертям собачьим, ну а по меньшей мере в бабкину вонючую авоську. В профтехучилище, где в настоящем преподавал черчение наш Миловидов хоть и явился вовремя согласно расписанию занятий, однако чувствовал себя совершенно разбитым. Буквально всё, за что бы он ни брался мгновенно приходило в непригодность, либо же просто падало из рук. Мел по доске крошился, сломался циркуль, наглядное стеклянное пособие, словно намыленное выскользнуло на пол и разлетелось вдребезги.