Читаем Тридцать девять ступеней онлайн бесплатно

Имя Джона Бакена (1875–1940) практически не известно украинскому читателю, а ведь он был не только первоклассным писателем, автором блестящих «шпионских» романов и романов-биографий, но и одним из самых умных, проницательных и дальновидных политических деятелей Великобритании и Канады.

Выходец из семьи шотландского пастора-кальвиниста, Бакен в 1892 году поступил на юридический факультет университета в Глазго, и тогда же начал пробовать силы в литературе. Его статьи, очерки и рассказы охотно печатали популярные английские журналы и газеты. По окончании университета Бакен переехал в Лондон, но вскоре сменил карьеру адвоката на должность секретаря лорда Альфреда Милнера – верховного комиссара империи по делам африканских колоний. В течение двух с половиной лет он сопровождал своего патрона в Южной Африке, в самый разгар Англо-бурской войны (1899–1902), а затем попытал счастья в качестве издателя.

Перед Первой мировой войной Джон Бакен вернулся к журналистике и все военные годы был европейским корреспондентом британской «Таймс».

В это же время он стал секретным сотрудником британской разведывательной службы в чине лейтенанта, и опыт этой работы не прошел для него даром – в 1915 году на свет появился его первый «шпионский» роман «Тридцать девять ступеней», имевший шумный успех. Именно здесь впервые возник обаятельный образ героя, впоследствии кочевавшего по страницам романов Джона Бакена, – Ричарда Ханнея. Среди них и вышедший в 1924 году роман «Три заложника» – один из самых захватывающих сюжетов о похищениях с политической подоплекой и одновременно – впечатляющая панорама нравов и политической жизни Англии до и после кровавой мировой бойни.

В послевоенные годы Джон Бакен занялся политикой, но не оставлял литературу – в это время были опубликованы написанные им несколько романов, биографии Вальтера Скотта, Оливера Кромвеля и Юлия Цезаря, а также очерки о британских колониях в Африке.

В 1927 году писатель был избран в Палату общин. Впоследствии он прославился блестящими речами в защиту шотландской церкви, против антисемитской политики Гитлера и в пользу создания еврейского государства на землях Палестины. Парламентская деятельность принесла Джону Бакену ряд высших наград и титул лорда Твидмурского, а в 1935 году король назначил его генерал-губернатором Канады. В этой должности писатель и оставался вплоть до своей кончины в 1940 году.

«Тридцать девять ступеней» впервые были экранизированы в 1935 году великим Альфредом Хичкоком, затем последовали экранизации в 1959 и 1978 годах, а в 2008 году режиссер Джеймс Хоуз снял современный римейк этой волнующей истории. По мотивам романа создана популярная компьютерная игра.

И в наши дни книги Джона Бакена продолжают выходить на многих европейских языках, внимание читателей к этим замечательным образцам жанра не ослабевает.

В тот майский день я вернулся из Сити около трех, испытывая неодолимое отвращение к жизни. Прошло три месяца с тех пор, как я прибыл в старую добрую Англию, и за это время она успела мне до смерти надоесть. Если бы год назад кто-нибудь рассказал мне о моем нынешнем настроении, я, скорее всего, рассмеялся бы ему в лицо – но дело обстояло именно так. Погода меня раздражала, обывательская болтовня опостылела до тошноты; мне недоставало физических нагрузок, а все лондонские развлечения казались пресными, как перестоявшая на солнце содовая. «Ричард Ханней, – повторял я сам себе, – ты явно попал не в ту колею, дружище. Выбирайся, пока не поздно!»

При мысли о планах, которые я строил под конец своего пребывания в Булавайо[1], мне хотелось кусать губы от досады. Я скопил некоторую сумму – не огромную, но по моим меркам вполне приличную – и заранее предвкушал разнообразные удовольствия, которым собирался предаться в Лондоне. Мой отец увез меня из Шотландии, когда мне было всего шесть лет, и с тех пор я ни разу не бывал на родине; неудивительно, что Англия казалась мне чем-то вроде сказки из «Тысячи и одной ночи», и я рассчитывал осесть там до конца своих дней.

Но жизнь в Англии быстро меня разочаровала. Всего за неделю я устал от созерцания достопримечательностей; меньше чем за месяц пресытился ресторанами, театрами и скачками. Возможно, моя хандра объяснялась тем, что я так и не обзавелся добрым приятелем, готовым разделить со мной досуг. Многие приглашали меня в гости – но, кажется, только затем, чтобы задать два-три ничего не значивших вопроса о Южной Африке и тут же перейти к обсуждению собственных дел. Дамы – поборницы имперской идеи – то и дело звали меня на чаепития со школьными директорами из Новой Зеландии или газетчиками из Ванкувера; такие собрания бывали особенно несносны. Здоровый телом и душой тридцатисемилетний мужчина со средствами, вполне достаточными для беззаботного времяпрепровождения, я только и делал, что дни напролет зевал от скуки. Дошло до того, что я почти решился бежать и вернуться в свой вельд[2], полагая себя самым скучающим подданным Соединенного Королевства.

В тот день, возвращаясь домой после разноса маклерам по поводу моих вложений, который я устроил просто для того, чтобы чем-нибудь занять мозги, я заглянул в свой клуб или, вернее сказать, кабачок, обслуживавший выходцев из колоний. Я потягивал пиво и читал вечерние газеты. Все они наперебой сообщали о конфликте на юго-востоке Европы; в одной из них мне попалась на глаза статья о греческом премьере Каролидесе. Пожалуй, мне нравился этот парень. Судя по тому, что о нем говорилось, он был единственной по-настоящему значительной фигурой во всем балканском спектакле. Кроме того, он вел честную игру, чего нельзя было сказать о большинстве остальных. Насколько я понял, в Берлине и Вене его ненавидели черной ненавистью, тогда как мы, наоборот, собирались поддержать – одна из газет даже объявила Каролидеса «последним барьером на пути Европы к Армагеддону».

Я вспомнил, как раздумывал о том, смогу ли получить работу на Балканах. А еще мне пришло в голову, что Албания – явно не то место, где пришлось бы зевать и скучать.

Около шести вечера я зашел домой и переоделся, после чего поужинал в кафе «Ройял» и заглянул в мюзик-холл. Представление с участием женщин, резво скакавших по сцене, и мужчин с обезьяньими физиономиями было донельзя глупым, и я поспешил уйти. Безмятежным ясным вечером я пешком возвращался на Портленд-Плейс[3], где снимал квартиру. По тротуарам мимо меня сновали взад-вперед погруженные в свои заботы, болтавшие о своих делах люди, и я завидовал им, потому что все были чем-нибудь заняты. У всех продавщиц, клерков, денди и полисменов был некий интерес в жизни, поддерживавший их на житейской стезе. Я подал полкроны уличному попрошайке, увидев, как тот зевнул: он был моим собратом по несчастью. Выйдя на Оксфорд-Серкус[4], я поднял глаза к весенним небесам и поклялся самому себе, что если в течение следующих суток старая добрая Англия не найдет, наконец, чем меня развлечь, я куплю билет на ближайший пароход в Кейптаун.

Моя квартира находилась на втором этаже дома в новом квартале за Лангам-Плейс. В доме была общая парадная лестница с портье и лифтером при входе, но не было ни ресторана, ни других подобных заведений, а на каждую лестничную площадку выходила только одна квартира. Я терпеть не могу домашней прислуги, поэтому за квартирой в мое отсутствие присматривал мой знакомый, приходивший ежедневно к восьми утра и уходивший в семь вечера: сам я никогда не обедал дома.

Не успел я вставить ключ в дверной замок, как увидел рядом с собой человека. Я не заметил, как он подошел – его неожиданное появление заставило меня вздрогнуть. Он был худощав, с каштановой бородкой и буравящим взглядом маленьких голубых глаз. Я узнал в нем жильца квартиры, располагавшейся этажом выше: до этого мы раз или два обменялись приветствиями, случайно встретившись на лестнице.

– Могу я с вами поговорить? – спросил он. – Вы позволите войти?

Ему стоило заметных усилий подавить волнение в голосе, а его рука вцепилась в мое запястье.

Я открыл дверь и жестом пригласил его. Едва переступив порог, он бросился к задней комнате, служившей мне курительной и кабинетом, и тут же метнулся обратно.

– Дверь заперта? – лихорадочно спросил он, сам закрывая ее на цепочку. – Простите мою бесцеремонность, но именно вы показались мне человеком, который сможет меня понять. Я думал о вас всю неделю – с тех пор, как все понеслось под откос. Скажите, не могли бы вы оказать мне одну услугу?

– Я готов вас выслушать, – сказал я. – Это все, что я могу вам обещать. – Меня начинало раздражать нелепое поведение этого дерганого коротышки.

На столике рядом с ним стоял поднос с напитками. Мой посетитель схватил одну из бутылок, налил себе виски, добавил содовой, осушил стакан в три глотка и стукнул им о стол с такой силой, что стекло треснуло.

– Простите, – сказал он, – нервы ни к черту. Видите ли, вышло так, что в этот самый момент меня уже нет в живых.

Я сел в кресло закурил трубку.

– И каково это? – спросил я его. Я был почти уверен, что имею дело с сумасшедшим.

На его измученном лице мелькнула тень улыбки.

– Я не спятил… Пока что. Говорю вам, сэр, я наблюдал за вами и считаю вас здравомыслящим человеком. Кроме того, я уверен, что вы порядочны и не боитесь рисковать. Я готов вам довериться. Мне отчаянно нужна помощь, и я хочу точно знать, могу ли я на вас положиться.

– Выкладывайте, – сказал я, – там видно будет.

Собравшись с духом, он начал свой рассказ – настолько странный и несуразный, что поначалу я мало что понимал и был вынужден то и дело перебивать рассказчика. Впрочем, вот суть его монолога в двух словах.

Мой гость был американцем из Кентукки. По окончании колледжа, не испытывая недостатка в средствах, он решил повидать свет. Пытался писать, работал военным корреспондентом одной из чикагских газет, прожил несколько лет в Юго-Восточной Европе. Я решил, что он хороший лингвист и неплохо изучил тамошнее общество: он говорил как о близких знакомых о множестве людей, чьи имена я встречал в газетах.

Он увлекся политикой: сначала из чистого любопытства, а потом уже не мог остановиться. Я понял, что имею дело с въедливым и неугомонным типом – из тех, что всегда хотят докопаться до самых корней. И он явно копнул несколько глубже, чем собирался.

Я делюсь с вами тем, что смог уяснить из его сбивчивого рассказа.

Наряду с законными правительствами и армиями существует обширное тайное движение, возглавляемое крайне опасными людьми. Мой собеседник узнал о нем случайно. Расследование увлекло его; он зашел дальше, чем следовало, и угодил в западню. Если я правильно понял, основную массу подполья составляли образованные анархисты-революционеры, но были и дельцы, игравшие в эту игру только ради денег. Умный человек, играя на понижение, может заработать огромные барыши; и неудивительно, что перессорить между собой народы Европы входило в интересы и тех и других.

Вместе с тем странный рассказ незваного гостя открыл мне глаза на многое из того, что до сих пор ставило меня в тупик: почему события на Балканах приняли столь трагический оборот, каким образом одно государство неожиданно возвысилось над другими, почему возникали и распадались военные союзы, почему исчезали некоторые люди и откуда поступали средства на содержание подпольных структур. Конечной целью заговора было натравить друг на друга Россию и Германию.

На мой вопрос «зачем?» он ответил, что, по мнению представителей анархического крыла, это дало бы им долгожданный шанс. Европа превратилась бы в клокочущий котел, из которого, как они надеялись, мир вышел бы полностью обновленным. Дельцы – те просто загребали бы золото лопатой и сколачивали состояния на оптовой скупке обломков. У капитала, сказал он, нет ни совести, ни отечества. Кроме того, сообщил он, за всем этим стоит человек, до зубовного скрежета ненавидящий Россию.

– Вас это удивляет? – воскликнул он. – Он из тех, кого преследовали триста лет: и теперь, по его мнению, пришло время отомстить за погромы. Да, это еврей, но чтобы увидеть его, вам придется спуститься по длинной потайной лестнице в глубокое подземелье. Вот вам пример: возьмите любой крупный немецкий концерн. Если вы вздумаете заключить с ним сделку, первым, кто вас встретит, будет князь фонцу-такой-то – элегантный молодой человек, говорящий по-английски как выпускник Итона и Харроу. Но это всего лишь ширма. Если дело у вас серьезное, вы идете дальше и попадаете к какому-нибудь вестфальцу с черепом питекантропа, челюстью бульдога и манерами борова. Это немецкий коммерсант – тот, что вечно нагоняет страху на ваши английские газеты. Но если вы сами владелец фирмы и намерены потолковать с настоящим боссом, ставлю десять против одного, что вас проведут к бледному еврейскому джентльмену, передвигающемуся в кресле-каталке и обладающему взглядом гремучей змеи. Да, сэр, именно подобный человек правит современным миром, и именно он вот-вот всадит нож в спину Российской империи за то, что его тетку обесчестили, а отца высекли в каком-нибудь захолустном городке на Волге.

Я не смог удержаться и скептически заметил, что в таком случае упомянутые им анархисты, похоже, останутся не у дел.

– И да и нет, – сказал он. – Они уже одержали частичную победу, но их целью было нечто гораздо большее, чем деньги: пробудить древние, самые примитивные воинственные инстинкты человека. Когда тебя хотят уничтожить, ты выбираешь флаг и страну, за которые стоит сражаться, и, если выживешь, действительно начинаешь их любить. Тупая солдатня нашла то, что могла бы беречь и защищать, и это расстроило сложнейший план, составленный в Берлине и Вене. Но мои заклятые друзья еще не разыграли свою последнюю карту. Они припрятали туз в рукаве, и если мне не суждено умереть в ближайший месяц, намерены зайти с этого туза – и выиграть партию!

– А я-то думал, что вы уже умерли, – вставил я.

– Mors janua vitae[5],– усмехнулся он, и я узнал цитату: пожалуй, ею и ограничивалось мое знакомство с латынью. – За тем, чтобы умереть, дело не станет, но сначала я должен вам многое рассказать. Если вы заглядываете в газеты, то вам, вероятно, знакомо имя Константиноса Каролидеса?