Читаем Клуб «Непокорные» онлайн бесплатно

Дорогие читатели!

На мою долю выпало перевести книгу Джона Бакена «Клуб „Непокорные“».

Что за книга?

Что я перевел?

В книге собраны двенадцать историй. Каждый из двенадцати рассказчиков является членом клуба и главным героем одной из многочисленных книг Джона Бакена (1875–1940), которые вышли в свет до 1928 года, когда была опубликована «моя».

Также — тринадцатый член клуба, автором не предусмотренный, но присутствующий в каждой строке: переводчик.

Сейчас, набирая название — «Клуб „Непокорные“» — с удивлением обнаруживаю, что безбрежный интернет не выдает ни-че-го. Это чрезвычайно лестно: это подтверждает, что до меня книгу не переводил ни-кто.

Что у меня, переводчика, вызвало особый интерес?

Сказать по правде, не что, а кто, и не у переводчика, а просто у человека.

Сам автор, его личность, его труды и дни: как мало прожил — всего 64 года! — и так много успел.

По образованию и какое-то время по профессии — адвокат, окончил Университет Глазго. Писатель, журналист, работал в крупном издательстве. Во время Второй англо-бурской войны (1899–1902) — секретарь выдающегося колониального администратора лорда Милнера, во время Первой мировой войны (1914–1918) — корреспондент газеты «Таймс». После войны — помощник директора британского информационного агентства «Рейтер», в 1927–1935 гг. — член парламента от шотландских университетов.

Автор многочисленных статей, повестей и романов, среди которых наиболее известен «Тридцать девять ступеней» (1915), экранизированный в 1935, 1959 и 2008 гг. С 1935 г. Джон Бакен, 1-й барон Твидсмур — 15-й генерал-губернатор Канады. На этой должности и ушел из жизни в 1940 г. Человек невероятно образованный и начитанный, знаток Библии, знаток поэзии Древней Греции и Древнего Рима, знаток английской классической поэзии.

Что более всего поразило в биографии Джона Бакена? В частности то, что он оказался еще и замечательным поэтом, писавшим стихи на английском и шотландском языках. Был мастером так называемой шотландской строфы, которой наш Пушкин написал два известных стихотворения — «Эхо» и «Обвал». Сборник его стихов выдержал четыре издания и посвящен памяти брата Джона Бакена, Аластора, погибшего на фронте в пасхальный понедельник 1917 г., 9 апреля, в ходе неудачно организованного наступления.

Переводить Бакена было чрезвычайно интересно, но очень сложно. Если бы не интернет, работать пришлось бы приблизительно, поверхностно, что в отношении такого автора аб-со-лют-но недопустимо. Ни о каких «въедливых» комментариях и сносках речи быть не могло (а я так люблю комментировать!).

Попутно замечу, что у нас в Омске, в моем родном городе, где я родился, живу и тружусь, есть роскошнейшая библиотека, именуемая Омской государственной областной научной библиотекой имени А. С. Пушкина (в просторечии — Пушкинка); так вот, в моей родной Пушкинке, насколько помню, знаменитая Британская энциклопедия появилась лишь в 1995 году. Я просиживал над ней целыми днями, не замечая времени… Сегодня волшебная благодать, именуемая интернетом, дает возможность тщательно и серьезно работать даже на Северном полюсе, было бы желание.

А что же книга?

Большой интерес вызвала История V «„Divus“ Джонстон», рассказанная лордом Ламанча, где он, лорд, а стало быть, сам автор с огромной симпатией отзывается о Ленине. Привожу отрывок в своем переводе:

«Понимал ли я тогда, сколь он велик? Нет, конечно. Для меня он был заурядным марксистом, который хотел воскресить Россию при помощи гидравлики и электрификации. Мне казалось, что он забавно сочетал в себе мечтателя и вполне земного ученого-практика. И все же я понимал, что он может увлечь за собой своих соотечественников. Я бывал с ним на встречах с русскими — я, знаете ли, говорю по-русски, — и меня поразило то, что он мог настроить свою аудиторию так, что она смотрела на него, словно голодная овца. Мне он казался человеком, преисполненным твердого мужества и полной откровенности, а также, я бы сказал, какой-то демонической простоты…»

«Демоническая простота» — как хорошо!

Больших трудов стоило перевести заглавие Истории VI. Дело в том, что ей предшествует эпиграф, цитата из шекспировского «Короля Лира» (акт II, сцена 1). В этой цитате в оригинале есть выражение «the loathly opposite», которое стало названием рассказа и которое автор использует в конце повествования в отношении одного из бывших германских военнослужащих, противостоявших британцам на полях Первой мировой войны. Я просмотрел данное место у четырех переводчиков: Александра Васильевича Дружинина (1824–1864), Михаила Алексеевича Кузмина (1872–1936), Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник (1874–1952) и Бориса Леонидовича Пастернака (1890–1960). Заявляю с полной ответственностью: никто из них это выражение не перевел! Двое суток ушло на то, чтобы найти два драгоценных слова. И нашел: «Неумолимо противостоящий».

При переводе Истории X «Tendebant Manus» вновь возникла проблема с эпиграфом: четверостишие из Альфреда Эдварда Хаусмена (1859–1936) невозможно было перевести без контекста. Но выяснилось, что стихотворение «Запад», откуда взяты строки, я перевел давным-давно, 31 октября 2005 г., и нынче могу порадовать читателя и самого себя тем, что есть повод показать перевод полностью (см. Приложение к Истории X), что и было сделано по согласованию с редакцией издательства.

Книга «Клуб „Непокорные“» написана в жанре хоррор. На моем счету это уже второй хоррор. Первый, «Ужас Амитивилля» Джея Энсона, с 2018 г. выдержал в моем переводе семь изданий (шесть бумажных, одно электронное).

Хочу пожелать своему новому детищу того же «ужаса».

Я — выдержу!

Тринадцатый — на выход!

Ваш Евгении Фельдман

Лондонский обеденный клуб — любопытный организм: он сочетает в себе великую жизненную стойкость с хамелеонской склонностью к перемене цвета. Один клуб, который начинает как прибежище гуляк, может закончить как беспорочное академичное содружество. Другой, взяв начало как место встреч разумной, интеллигентной публики, с течением времени превращается в избранный круг спортсменов. Так было с обществом, хроникером которого я являюсь. Общество изменило название, теперь это «Клуб „Четверг“», и число членов, допущенных в его ряды, выросло. Его обеды превосходны, разговор за столом возвышен и серьезен лишь самую чуточку; клуб расширяет сферу интересов и ныне не отказался бы пополнить свой список самим лордом-канцлером или епископом.

Но вначале все было по-другому. Основанный сразу после окончания мировой войны несколькими персонами, что вели странный образ жизни и захотели держаться вместе, он стал сборищем молодых людей, которые встречались только для воспоминаний и отдыха. Согласно уставу в нем не должно было быть более пятнадцати членов — именно пятнадцати, потому что дюжина, двенадцать, звучало скучно, тринадцать — число несчастливое, а четырнадцать имело неприятный привкус в связи с президентом Вильсоном и его пунктами[1]. Сперва, пока Бурминстер не взял дело в свои руки, пища и вино были отвратительны. Отсюда возникло название «Клуб „Непокорные“», данное ему Ламанчем, который заимствовал его из 68-го псалма: «…а непокорные остаются в знойной пустыне»[2].

Но все недостатки, связанные с пищей, возмещала беседа, которую вели в стиле викария из стихотворения Прейда:

Заранее невозможно сказать, какая тема может увлечь целую компанию, так что ни одна тема не осталась без выдумок и прикрас, и потому не могу себе представить, чтобы в те времена существовала какая-то иная компания, опыт и знания которой были бы столь же разнообразны. Всякий участник был экспертом на свой лад, но их знания носили столь специальный характер, что было видно: жизнь каждого из них была разнообразной до нелепости. Война сгладила привычные колеи и заставила каждого бросить вызов судьбе. Адвокат и финансист пошли в солдаты; филолог, специалист в области греческого языка, стал предводителем племени бедуинов; путешественник, пусть по-любительски, стал агентом спецслужб; журналист — командиром батальона; историк, уйдя в бродяги, увидел жизнь с новой стороны; орнитолог увидел нечто куда более опасное, чем птицы; политик проявил человеческую природу грубее, чем английский электорат. Некоторые члены клуба, такие как лорд Ламанча, сэр Эдвард Литен и сэр Артур Уорклифф, были известны публике, других же знали только в узких кругах. Но в «Клубе „Непокорные“» они были одной семьей и молились одному тотему, как давние школьные товарищи.

Добрую беседу не воспроизведешь холодной печатью. Но о тех обедах, что пришлись на время, когда клуб только зарождался, остались воспоминания, которые вполне можно уберечь от забвения, потому что все члены клуба при случае были рассказчиками. В самом деле, так сложилось, что раз в месяц кто-то из членов клуба развлекал компанию более или менее законченным повествованием. Из этих повествований я составил выборку, что ныне предлагаю вниманию моих читателей.

Мы беседовали о постоянстве качеств, присущих всякому народу, о том, что за счет свежих прививок можно скрыть и схоронить изначальную, коренную породу на целые поколения, но наступает день, и наша исконная кровь все равно дает о себе знать. Очевидным примером тому был еврей, и Пью также мог кое-что рассказать о сюрпризах, что приносит примесь крови того, кто родился на холмах, когда он оказывается в Бехари. Пекветер, историк, был склонен к сомнению. Старые запасы, коими он обладал, могли исчезнуть совершенно, словно в результате химических изменений, и конец был бы столь же далек от начала, сколь, по его собственному выражению, вызревшая горгонзола от ведра свежего молока.

— Не верится мне, чтобы вы когда-либо были осмотрительны, — сказал Сэнди Арбетнот.

— Вы имеете в виду, что выдающийся банкир может проснуться однажды утром с огромным желанием полоснуть себя бритвой во имя Ваала?

— Может быть. Но традиция такова, что развивается скорее в худшую сторону. Есть вещи, которые без особой на то причины человеку не нравятся, есть вещи, которые особенно тревожат его. Возьмем хотя бы мой случай. Я совершенно не суеверен, но терпеть не могу переправляться через реку ночью. Предполагаю, что множество моих предков мерзавцев устраивали ночные нападения где-нибудь у речных потоков. Думаю, все мы переполнены атавистическими страхами, и невозможно сказать заранее, когда и как сломается человек, пока не узнаешь, где его такого воспитали.

— Полагаю, это похоже на правду, — сказал Ханней и после разговора побродил некоторое время, а потом рассказал нам свою историю.

— Сразу после бурской войны, — начал он, — я занялся геологоразведочной работой на северо-западе Трансвааля. Я был горным инженером и специализировался на добыче меди. Я всегда знал, что медь в больших количествах можно добыть у подножия горы Зутпансберг. Конечно, западная часть представляла собой настоящую Мессину, но все мои мысли были устремлены скорее на северо-восток, где гора расщепляется у изгиба Лимпопо. В ту пору я был молодым человеком, который только что прошел двухлетнюю службу в рядах имперской легкой кавалерии, и желал найти работу получше, чем пытаться справиться с неуловимыми бурами, укрываясь за колючей проволокой на блокпостах. И когда я отправился со своими мулами из Питерсбурга по пыльной дороге, что вела к холмам, думаю, я был счастлив, как никогда в жизни.

У меня был только один белый товарищ, парень двадцати двух лет по имени Эндрю Дю Преез. Именно Эндрю, а не Андрис, потому что так звали преподобного Эндрю Мюррея, который для набожных африкандеров был великим папой. Он был из богатого фермерского рода, проживавшего в Свободном государстве[5], но члены его семьи уже два поколения селились в районе Ваккерстроом вдоль верхнего течения реки Понголы. Отец был великолепным стариком с головой, как у Моисея. Отец и все его братья прошли службу в диверсионно-десантных частях, и большинство из них побывали на Бермудах или на Цейлоне. Мальчик очень отличался от своей родни. Он был не по годам развит и окончил приличную школу в Кейптауне, а затем технический колледж в Йоханнесбурге. Он был настолько же современен, насколько остальные отсталыми, чуждым семейной религии и семейных политических пристрастий, зато глубоко погруженным в науку, настроенным на то, чтобы пробить себе дорогу в Ранд[6], который был Меккой всех предприимчивых африкандеров, и не слишком огорченным из-за того, что война должна была застать его в месте, откуда было явно невозможно встать под семейное знамя. В октябре 1899 года он получил свою первую работу в горнодобывающем бассейне в Родезии, и поскольку здоровье у него было не богатырское, у парня хватило ума задержаться здесь вплоть до наступления мира.

Мы были знакомы с ним до этого, и когда я случайно встретил его в Ранде и предложил отправиться со мной, он с радостью ухватился за предложение. Он только что вернулся с фермы в Ваккерстрооме, куда переселили остальных членов его клана, и ему совсем не улыбалась перспектива жить в лачуге с жестяной крышей с отцом, который большую часть дня проводил за чтением Библии, пытаясь понять, почему именно на его голову выпали такие несчастья. Эндрю был жестким молодым скептиком, в котором семейное благочестие вызывало острое раздражение… Он был миловиден, всегда довольно прилично одет, и на первый взгляд его можно было принять за молодого американца из-за его тяжелого бритого подбородка, пасмурного вида и по тому, как он уснащал свою обычную речь техническими и деловыми словечками. В лице его было что-то монгольское: оно было широким, с высокими скулами, глаза чуть раскосые, нос короткий и толстый, губы довольно полные. Я вспомнил, что замечал то же у молодых буров и прежде, и понял причину. Род Дю Преез из поколения в поколение жил близко от границы с кафрами, и со временем его кровь обрела долю негритянской примеси.