Читаем Три круга Достоевского онлайн бесплатно

ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора

Введение

Круг первый. Событийное

1. Досибирское

2. Сибирское

3. Послесибирское

Круг второй. Временное

1. Досибирское

2. Сибирское

3. Послесибирское

Круг третий. Вечное

1. Досибирское

2. Сибирское

3. Послесибирское

Заключение

Предлагаемый ныне читателю вариант моей книги «Три круга Достоевского» пролежал в моем столе, среди других написанных, но не опубликованных книг, 14 лет.

Закончена книга была в 1974 году. Выйти в свет должна бы­ла в 1977. Но после ознакомления с текстом она была отвергнута имеющим право рекомендовать или не рекомендо«вать человеком. Даже без обсуждения — книга не соответствовала идеологичес­ким установкам времени. Сделать ее соответствующей, т.- е. ска­зать все наоборот, я отказался.

По прошествии времени мне был предложен компромиссный вариант: я должен убрать «крамолу», сократив книгу на треть. Руководствуясь принципом: я не могу говорить того, что противоречит моим убеждениям, но могу сказать не все, что я думаю, — компромисс я принял.

И в 1979 году в Издательстве Московского университета книга «Три круга Достоевского» объемом 18 печатных листов вышла. Издательству я благодарен, ибо его работники — от редак­тора до директора отнеслись к изданию книги бережно, заин­тересованно, тактично. Книга вышла искалеченной, но искалечили ее не в издательстве.

Почти тридцатитысячный тираж раскуплен был мгновенно. Со стороны читателей я получил много благожелательных отзывов. Из многих библиотек, где она плохо лежала, книгу раскрали. Даже в том варианте, в каком она вышла. В печати книга была ошельмована и стала малодоступной. Ее критикуют и ны­не, но анонимно, без упоминания имени автора и названия кни­ги — чтобы не привлекать внимания.

Такое отношение к работе вытекает из принципов, на основе которых она написана. Принципы просты.

С моей точки зрения, любая работа в области гуманитарных наук в наших условиях должна отвечать, как минимум, трем тре­бованиям. Она должна быть о том, что заявлено в теме. Она, о чем бы там ни говорилось, должна проецироваться на нашу жизнь, способствовать тому, чтобы жизнь стала этичнее, эстетич­нее, человечнее. И наконец, в работе должен быть отражен нрав­ственный кодекс ее автора.

Вот эти-то принципы и вызвали негативное отношение к книге.

Моя концепция Достоевского в корне расходилась с тем, что делали в это время наши достоевсковеды. Она подсекала основы того «подхалимствующего» достоевсковедения, которое восславляло концептуально голых королей.

В работе были подняты — на материале Достоевского — фактически все те проблемы «застоя», о которых сегодня говорят все и вслух. Но сделано это было тогда, когда нынешние смельчаки «застой» восславляли. И проблемы ставились так остро, что пе­репугали очень многих.

Свое понимание положения в стране вообще и в достоевсковедении в частности, свои нравственные принципы я показал в этой работе неприкрыто. Настроить против себя «подхалимству­ющее» достоевоковедение ничуть не боялся. Ни на кого не ссы­лаясь, желая задобрить, ублажить. А другой необходимости для ссылок не было. Ибо я пишу свои работы не так, как у нас при­нято. Если это работа о Достоевском, то на моем столе только Достоевский. Я сознательно не читаю того, что о нем сказали другие, — чтобы никто не мог оказать на мою мысль влияния. А если уже выбираю попутно объект для критики (в этом случае, естественно, читающим написанное), то критикую только тех, кто прочно сидит на своем месте, а не тех, кто и ответить-то на кри­тику не может. В данном случае я показывал убогость концеп­туальную на примере Г. М. Фридлендера, которого я рассмат­риваю как Ермилова наших дней. Естественно, что все это не пропустили при издании книги 1979 года,

Я говорю все это. к тому, чтобы издаваемый ныне вариант книги, объем которого 27 печатных листов, читатель не рассматривал как издание «исправленное и дополненное». Это как бы даже не второе издание, а первое. Ничего в нем не дополнялось и не исправлялось. Просто это — более полное, восстановленное, именно авторское издание. Первоначальное.

И читатель увидит, что никакой, по сути, крамолы там и не было. Была просто тревога за судьбы России в то время, когда вслух тревожиться решались немногие. И только.

Выпуская это издание, я ничуть не отмежевываюсь и от пре­дыдущего. За него мне стыдно никогда не будет, ибо на фоне литературы того времени и это издание было весьма риско­ванным.

На некоторые вещи я смотрю ныне иначе, чем в 1974 году, когда закончил эту книгу. Там, на первой странице, я не соглашался с теми, кто говорил о том, что Достоевским стало зани­маться выгодно — верный путь к степеням и званиям. Опирался я в основном на свой опыт — мой путь был очень тернист. Но се­годня я вижу совсем иное положение — для многих, действитель­но, выгодно.

На второй странице я выделял три периода в развитии советского достоевсковедения. Теперь я вижу периодизацию совсем иной. И еще в чем-то изменились мои взгляды.

Но вносить эти изменения в данный текст я не хочу. Мне хочется, чтобы читатель прочел мои мысли в том виде, в каком я их безуспешно пытался высказать тогда, когда мои наиболее рьяные критики, кстати, бегущие ныне, поскольку это разрешено, впереди прогресса, верно служили застою, формально немного фрондируя.

Что до периодизации советского достоевсковедения (а вопрос этот я считаю очень важным), то свои взгляды на нее изложены мною в законченной 6-томной монографии «Вокруг Достоевского». Там, на основе предложенной периодизации, дана история совет­ского достоевсковедения, включающая как общественный, так и мой личный опыт. Написал я эту работу только после того, как выработал свою собственную, ни от кого не зависимую концеп­цию творчества Достоевского.

Не знаю, как долго этой работе придется лежать в моем сто­ле, но хочу верить, что меньше, чем той работе, которую я ныне представляю читателю.

Профессор Ю. Кудрявцев

28 февраля 1988 года Москва

Прошло то время, когда у нас Достоевского почти не изучали. Но знали. Не изучая, знали. Теперь творчество писателя изучают серьезно. И не так уж уверены, что знают. Пишут о Достоевском много. И хотя часто повторяют друг друга, но появляются и новые осмысления этого художника.

Пишут много, а отсюда разговоры о том, не слишком ли ув­лекаются Достоевским, не произошел ли определенный перекос в исследовании русской общественной мысли. Все о Достоевском, да о Достоевском, как будто нет других. Есть и другие, конечно. Но им в свое время было уделено внимание исключительное. Нельзя сказать, что и они осмыслены достаточно полно, слов бы­ло высказано больше, чем мыслей. Но о Достоевском мало было и мыслей и слов. Иногда даже говорят о какой-то моде на До­стоевского. В забывчивости высказывают мысль, что занимать­ся Достоевским стало выгодно. Это якобы верный путь к полу­чению всякого рода званий, степеней, словом — лавры на шею. Заблуждаются. Какие лавры, — сохранить бы шею. Не знаю я людей, сделавших на Достоевском «капитал». Больше теряют.

Подобные взгляды базируются, помимо всего прочего, на не­дооценке места Достоевского в современном мире и переоценке всего, написанного о художнике.

Творческое наследие Достоевского современно в полном смыс­ле этого слова. Проблемы, писателем поставленные, и в настоя­щее время не разрешены до конца. Да вряд ли и вообще их мож­но когда-нибудь разрешить до конца. А потому, говоря о Досто­евском, говорят и о современности.

Острота постановки проблем, противоречия в этой постановке позволяют по-разному толковать наследие Достоевского. А пото­му не является случайным включение писателя в борьбу идей современного мира.

Достоевский — один из наиболее значительных звеньев в ис­тории русской культуры. Изолировав это звено молчанием, мож­но крайне обеднить эту культуру и разорвать цепь ее развития.

Достоевский — один из наиболее видных деятелей истории мировой культуры. Доказывать данное положение не надо. Это общеизвестно. Можно сослаться лишь на то, что уже несколько лет существует Международное общество исследователей жизни и творчества Достоевского.

И наконец, Достоевский — один из наиболее читаемых в ми­ре писателей. А далеко не каждый из читателей способен самостоятельно постичь всю глубину сложного мира этого ху­дожника.

Осмыслен же Достоевский у нас пока еще явно недостаточно. Причин этому много. Но не о них сейчас речь, а о факте как таковом. Наши работы порою не помогают читателю, а сбивают его с толку.

Два противоположных подхода к Достоевскому, творческий и догматический, выделенные мною еще в первой книге о Досто­евском [1] применительно к литературе, вышедшей до 1964 года, су­ществуют и сейчас. Они прошли, находясь в борьбе, через все наше достоевсковедение. Борьба между ними шла с переменным успехом. И в зависимости от успеха той или иной стороны я ви­жу три, более или менее четко очерченных периода в достоевсковедении. Первый — до тридцатых годов: преобладает творчес­кий подход. Второй — до середины пятидесятых: преобладает подход догматический. Третий — по настоящее время: творческий подход упорно стремится занять господствующее положение в науке о Достоевском. Это, пожалуй, одно из немногих стремлений к господству в науке, которое можно лишь приветствовать. Гос­подство это далеко еще не достигнуто. Борьба и теперь идет с переменным успехом. Но те достижения в науке о Достоевском, которые появились за последние почти двадцать лет, обязаны под­ходу творческому.

Борьба между направлениями в науке — явление вполне ес­тественное. Однако она бывает разной. Порою «сделанные», прагматистские истины противостоят друг другу. Здесь борющиеся стороны стоят друг друга и обе находятся за пределами науки. Есть борьба найденных научных истин с другими найденными на­учными истинами. Это лучший двигатель научного знания. Но есть еще борьба истин «сделанных» с истинами найденными. Это наиболее драматическая, если выражаться мягко, страница в ис­тории науки. В этом случае часто побеждают «делатели» истин. Их победа — не на века. Но и не на дни. В истории науки о До­стоевском, к несчастью, было и такое.

Наше время осмысливает Достоевского через тех и других. И уже не отождествляет себя с «певчим хором» ниспроверга­телей писателя. Но и не сбрасывает их со счета. Бели бы они бы­ли уже в прошлом, то значительно облегчилась бы работа уме­ющих думать исследователей и существовала бы возможность всесторонне осмыслить борьбу вокруг Достоевского. Но при та­ких условиях можно было бы и не спешить с осмыслением, ибо факты были бы достоянием истории. В современной ситуации писать такую работу трудно, но надо. Неподведенные итоги связывают. И я надеюсь, что такая работа о борьбе вокруг Досто­евского появится.

Не отрицая всего положительного в нашем достоевсковедении, я считаю, что Достоевский осмыслен «пока еще не с той долей полноты и адекватности, которая необходима. А потому хотел бы остановиться на некоторых негативных явлениях.

Прежде всего наше время переняло многие, далеко не бес­спорные оценки времен прошлых. В частности, это относится к оценкам некоторых конкретных произведений писателя.

До сих пор недооцениваются такие произведения досибирского периода жизни, как «Двойник» и «Хозяйка». Но ведь именно они, а не «Бедные люди» выражают с полной ясностью индиви­дуальность Достоевского. И сейчас еще эти произведения порою рассматриваются как слабые и не совсем «прогрессивные». Лишь десять лет назад у нас была высказана мысль о социальности (в положительном смысле) «Двойника». Но прочно она еще не ут­вердилась. Глубину же повести в философском смысле не приз­нали до сих пор. Это трудно объяснимо. Современники, конечно, могли и не понять повести. Но последующее творчество, а глав­ное, прожитое нами время проясняют глубину «Двойника».

Я смотрю комментарии к соответствующему тому издаваемо­го сейчас Полного собрания сочинений Достоевского, которые обязательно должны были впитать все достижения науки о До­стоевском, и вижу старое. Первым подходом к идеологическому роману Достоевского считаются «Униженные и оскорбленные». На деле таким первым подходом является «Двойник». Достоев­скому говорили о «Двойнике», что это «произведение чудо и не­понятно». Правильно говорили. Долг нашего времени — не пе­редавать осмысление этого произведения будущему. Надо осмыс­лить его сейчас.

Все еще принижается повесть «Хозяйка». Повесть, явившаяся зародышем позднейших романов Достоевского. Не нравилась идея — отрицали и художественные достоинства. Не может про­изведение с плохой идеей быть художественным. «Художественные слабости этой повести очевидны», — писал один серьезный иссле­дователь. Я не ссылаюсь на него прямо лишь по той причине, что его высказывание есть общее место. Хотя и нет никакой оче­видности.

Крайне принижены и фактически сведены к водевилям серь­езнейшие сибирские повести «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково и его обитатели». Не замечают философичности этих по­вестей. Глубоко философский образ главного героя «Села...» — Фомы — толкуется чаще всего упрощенно.

Много резких и резчайших суждений высказано по адресу глубочайшего произведения Достоевского «Записки из подполья». В последнее время к «Запискам...» немного подобрели, источник ругательств иссяк. В комментариях к Полному собранию сочи­нений отсутствует резкость по отношению к повести. Находят, что полемика здесь не только с Чернышевским, но и с Зайце­вым и Катковым. А это уже в пользу Достоевского. Ибо спорить только с Чернышевским, по мысли комментаторов, значит, зани­маться явно несправедливым делом. Совершенно правильно под­черкивается, что «Записки...» не есть полемика с «Что делать?». Это уже хорошо. Но все это частности. Недостатки же в глаз­ном: полное непонимание философской и социальной глубины повести. Неубедительные ссылки на неубедительную мысль Горь­кого, увидевшего в «Записках...» обоснование нигилизма и анар­хизма, сути дела не меняют.

В психологии читателей все еще держится мысль о том, что «Крокодил» — это пасквиль на Чернышевского. К чести достоевсковедения надо отнести то, что эта укоренившаяся мысль была опровергнута на документальной основе: в опубликованных черновиках к этому рассказу не оказалось даже имени Чернышевского.