Читаем Три часа онлайн бесплатно
Куда повезутъ – никто не знаетъ. Командиръ эшелона, прапорщикъ Королевъ, можетъ, и знаетъ, но не говоритъ никому, хоть и замчательный господинъ. Унтеръ-офицеръ Курочкинъ не разъ выпытывалъ:
– Черезъ Москву, ваше благородiе, подемъ… время улучить – можно сбгать, полушубочекъ закупить… Въ Москв всякiе полушубки въ офицерскомъ Обществ…
Но прапорщикъ не идетъ и на это.
У Курочкина въ Москв невста, и ему очень хочется, чтобы черезъ Москву. А говорятъ, что передадутъ на Орелъ, а тамъ на Смоленскъ. Все возможно. Говорятъ, что черезъ Москву – врнй: столица, и начальство, можетъ, пожелать взгялнуть, и, вообще, – такой городъ!
– Будто, удобнй черезъ Москву… – говоритъ фельдфебелю Курочкинъ и накручиваетъ усики въ колечки. – Главное дло, узелъ. И на сверъ, и на югъ. Конечно, типографiя мстности, значитъ теперь… горячее время, а на Москву все крюкъ.
Не знаетъ и фельдфебель.
Обдаютъ въ баракахъ, при станцiи. Кормятъ хорошо – лапша и макароны на масл. Хоть и морозъ, а тепло, лица у всхъ покраснли, клубится паръ. Играетъ на вокзал оркестръ гимназистовъ, провожаютъ жители. Родныхъ мало: почти вс изъ иныхъ мстъ. Провожаетъ кой-кто изъ бабъ. Бабы не плачутъ – еще не успли привыкнуть, но провожаютъ сердечно. Суютъ узелки, напоминаютъ глазами: пиши, молъ, Вася! – Понятно, напишу.
Длинный гимназистъ, въ аломъ шарфик на тонкой ше, бшено тычетъ палочкой, какъ тотъ инженеръ-профессоръ, который когда-то далъ въ город концертъ, игралъ героическую симфонiю. Трубятъ „Варяга“. Когда эшелонъ садится по вагонамъ-теплушкамъ, гимназисты снимаютъ фуражки и играютъ: Стройся, гвардiя, рядами! Гренадеры, строй каре!“.
Изъ вагона, напротивъ, отвчаютъ: – „Со восхода солнце свтитъ, командеръ прiдетъ къ намъ!“. Въ другихъ вагонахъ – по-разному. Гд взводный Курочкинъ – про „двочку съ кудрями“, дальше – „канарей въ клтк сидитъ, канарей псни поетъ“, а тамъ – „срый селезень плыветъ“, а дальше – не разобрать.
Молодой прапорщикъ принимаетъ честь саженнаго жандарма и послднiй разъ козыряетъ съ очень серьезнымъ видомъ дочери батальоннаго, которая ему нравилась, и съ которой, за мсяцъ службы, не усплъ сказать и десяти словъ. На путяхъ у депо рабочiе машутъ картузами, но поздъ не отзывается – зима.
Плывутъ чужiя мста подъ снгомъ – лса, лсочки, кусты, рчушки съ бурыми метелками въ бережкахъ. Неохота смотрть. Дорого посмотрть на родное – пусть хоть болотина, гд косили, пусть ручеишка, гд когда-то лошадь поили, пусть хоть столбикъ на пол, невдомо для чего стоящiй.
Молодой солдатъ Ждановъ сидитъ у окошка: можетъ, не чужiя скоро будутъ мста. Не скоро, верстъ триста до нихъ. Можетъ быть, и не будетъ ихъ. А если не на Москву, – тогда будутъ; только, пожалуй, ночью подутъ, – не увидишь.
– Да узду-то ты какого? – спрашиваетъ товарищъ, который хочетъ, чтобы в Москву, хотя ему до Москвы интересу нтъ – взглянуть только. – Этого? Нтъ, до энтого не додемъ.
– Чую, черезъ Москву! – говоритъ Куочкинъ отдленному. – Сонъ видалъ.
– Невсту опять?
– Нтъ, ягоды. Какъ ягоды – исполняется.
– А у меня ягоды къ нехорошему.
– Это когда сть. А тутъ он мн на лужку были представлены.
Ждановъ слышитъ Курочкина, и сосетъ у него на сердц. Ну, скоро Орелъ, тогда объявится. Нтъ, не скоро.
– Орелъ городъ знаменитый! – говоритъ Курочкинъ, наливая чай въ синюю кружку. – Городъ древнiй – Орёлъ! Орловскiе – самые отчаянные.
Густо отъ махорки и новыхъ сапогъ, паритъ. Топятъ жарко. Трое сидятъ передъ печкой на карточкахъ, будто у костерка, и глядятъ въ огонь. Усиковъ еще нтъ, глаза дтскiе, словно порядились солдатами и балуются у огонька. Пекутъ картошку. Насовалъ кой-кому въ карманы старичокъ-лавочникъ, у вокзала, когда закупали ситнаго и махорки. Стали было на штык печь, но Курочкинъ не дозволилъ.
– Штыкъ на непрiятеля береги, пуще глазу! Ну-ка, какъ у васъ спеклось, дай-ка…
Жданова не интересуетъ картошка. Не думаетъ и о томъ, куда идетъ эта очередная рота пополненiя. А вотъ – куда изъ Орла? Въ Орл онъ ни разу не былъ, и не до Орла ему. А есть на пути между Орломъ и Смоленскомъ мсто…
– Рчка тамъ Чолкна… Не знаешь?
– Не знаю. Оку знаю.
– Нтъ, Чолкна… Маленькая, налимовъ много. А на ней моя деревня. Скворча называется.
– Не знаю. У насъ Зайцево есть… еще Хомуты, большое село!
– Если мимо подемъ, мн духомъ добжать, съ версту.
До Скворчи отъ узловой станцiи больше четырехъ верстъ, но онъ говоритъ всмъ, что съ версту. Сказалъ и Курочкину. Такъ научили его въ батальон знающiе – дло бывалое. А то ротный не пуститъ. Да, Скворча… Какъ слъ въ вагонъ, такъ и сталъ разсказывать про Скворчу, которую никто не знаетъ. Тамъ графское имнье, съ прудами, графъ богатый, вс его знаютъ: генералъ Грушевъ.
– Это не можетъ быть, – говоритъ сосдъ. – Графъ выше генерала.
– Нтъ, врно. На почт извстно, что генералъ. Четыре медвдя у него въ каменномъ сара… заводъ желзный. Церковь въ Лихов старинная, съ Ивана Грознаго. Два монастыря…
– И у насъ монастыри есть. А грыба много?
– Много. Тамъ у меня мать съ отцомъ, дв сестры… одна замужняя, другая – двушка.
– Красивая? – спрашиваетъ черноглазый, глазастый Вальковъ, бывшiй гармонистъ, у котораго оборвался любовный интересъ съ прачкой и который любитъ говорить про двокъ.
– Понятно, красивая. Я самъ красивый.
– Курносенькая, стало-быть. Что жъ, и курносенькiя бываютъ…
– Нтъ, моя сестра не таковская. Помощникъ безо всего бралъ, – еще подумаетъ.
У Жданова нжное розовое лицо и свтлые глаза.
Онъ очень наивенъ и ласковъ. Старый запасной, унтеръ-офицеръ Шкробовъ, пожелавшiй на позицiи изъ „учителей“, называетъ его – сынокъ.
– Готово! – кричитъ маленькiй Рыбкинъ, служившiй въ молочной приказчикомъ. – Слушай сочиненiй – стихи!
– Прочитай, – говоритъ Курочкинъ.
Рыбкинъ можетъ сочинять стихи и знаетъ изъ Пушкина всего Гусара и Вщаго Олега.
– Слушай, какъ мы демъ на войну… – покашливая, говоритъ Рыбкинъ, почесываетъ карандашикомъ у носа и глядитъ въ клеенчатую книжку:
Мчитъ насъ поздъ нашъ желзный,
Мимо станцiй все гремитъ!
Мое сердце по любезной
Не тоскуетъ, не болитъ.
демъ, братцы, на войну,
Эту псню знай одну!
– Ловко! Ну, сочини мн про… бой! – говоритъ Курочкинъ.
Но Жданова и стихи не интересуютъ. Когда прозжали открытымъ степнымъ мстомъ, подъ яркимъ снгомъ, увидалъ онъ обозъ вдалек. Шли мужики съ возами. И тутъ выплыло въ памяти и навязло на язык любимое стихотворенiе, которое онъ училъ въ школ и не забылъ. Оно опять выплыло, когда Рыбкинъ читалъ стихи. И теперь все не отстаетъ.
…„Пришал зима. Трещатъ морозы. На солнц искрится снжокъ.
Пошли съ товарами обозы по Руси вдоль и поперекъ“.
Только и зналъ. Все повторялъ, глядя на качающiяся тяжелыя ноги товарища, напротивъ вверху. Даже голов стало больно.
Ждановъ достаетъ открытку съ краснымъ крестомъ, на которой напечатано – „изъ Дйствующей Армiи“, и начинаетъ писать карандашикомъ. Смотритъ на потолокъ и уписываетъ по словечку.
– Писарь нашъ писалъ хорошо, – говоритъ сосдъ. – Такъ начинается… „Лети мое письмо черезъ моря, черезъ лса, черезъ высокiя горы… въ городъ Танбовъ, прямо въ квартиру полковника Волгина“… У него тамъ знакомая въ горничныхъ служила.
Но письмо не пишется, да и писать не о чемъ. Это потомъ.
Уже вечеръ. Лежатъ. Въ уголк играетъ гарманя – „Сухой бы я корочкой питалась“.
Рыбкинъ бросилъ стихи и учитъ служить безхвостую бленькую собачку, съ чернымъ пятномъ на ух. Подхватилъ на дорог, когда шли на вокзалъ, пронесъ подъ-мышкой, – ршилъ везти на войну. Собаченк обрадовались, упросили взводного не отбирать. На вокзал прихлестнули ремешкомъ къ ножк стола и утащили въ вагонъ. Теперь собачка детъ безповоротно, скулитъ и подрагиваетъ. Называется – Штыкъ.
– Изъ хорошаго дома, можетъ, – хвостъ-то отрубленъ! Сетеръ, можетъ…
– Служитъ, стерва! А? Какъ здорово-то!...
„Сетеръ“ помаргиваетъ влажными глазками, подрагиваетъ плечиками, но служитъ.
Можетъ быть, думаетъ умной маленькой головой: гд онъ? и кто они? Ему даютъ сахару, вжимаютъ въ зубы, онъ трусливо опускается на лапки и, подогнувъ огрызокъ хвоста, свой „штыкъ“, уползаетъ подъ лавку, кладетъ сахаръ и начинаетъ тихо скучать. И жестко, и вс толкаютъ ногами.
Наступаетъ долгая ночь. Потрескиваетъ остывающая печка. Сидитъ передъ ней дневальный на корточкахъ и подкладываетъ уголь. Стоитъ густой храпъ, качаются тяжелые сапоги, гремитъ и скрежещетъ подъ поломъ мерзлое желзо. Отъ фонаря ходятъ и ходятъ тни.
Ждановъ лежалъ наверху, къ окошку. Ему не спится. Все думаетъ, – на Брянскъ или на Москву? Въ Орл будутъ утромъ, еще темно. Все думаетъ, какъ это случится, – позволятъ ли ему на большой остановк сбгать на часокъ въ деревню. Бывали случаи. Станцiя тамъ узловая, на узловыхъ подгоняютъ обдъ, стоятъ. А если ночью туда?.. Дорогу хорошо знаетъ, только бы отпустили. Онъ уже загадалъ: будетъ считать. Если до сотни не почешется Рыбкинъ противъ него, – а онъ сколько ужъ разъ чесался, – тогда на Брянскъ.
Досчиталъ до восьмидесяти и теперь спшитъ. Нтъ, досчиталъ. И тутъ какъ разъ почесался Рыбкинъ, и отлегаетъ отъ сердца. Потомъ начинаетъ думать, какъ побжитъ въ деревню. Потомъ о войн, о бояхъ. Видитъ блое поле, окопы, какъ на картинк въ „Зар“. Слышитъ, какъ воютъ пули. Это онъ знаетъ: ходили на стрльбище. Тутъ начинаютъ ползать мурашки въ пальцахъ, и позываетъ сходить за надобностью.
– Орелъ-то не прозжали? – спрашиваетъ Рыбкинъ – словно не спалъ.
– Нтъ, къ утру будемъ.
Внизу бредитъ молчаливый Печонкинъ, зоветъ Пашку:
– Пашка… Пашка… Панька…
– Держи огонь! – приказываетъ дневальному Курочкинъ.
Подъ лавкой начинаетъ скулить собачка.
– Цыцъ! – стучитъ на нее штыкомъ дневлаьный.
– Молчи, Штыкъ! – приказываетъ Рыбкинъ сверху, возится и кидаетъ сахаръ.
Долгая ночь, темная ночь. Ждановъ глядитъ въ запотвшее окошко, протираетъ шапкой.
Мутно блютъ проплывающiя поля. Гд-нибудь тутъ деревни, спитъ народъ. И вспоминаетъ Ждановъ свою Скворочку, видитъ избу; на стнк, подъ часиками, купленная имъ къ Пасх картинка – „Крестьянинъ и Медвдь“. Сидитъ съ уголка стола мать, заколола къ колнк и шьетъ розовую рубаху. Горитъ лампочка. Дуня надваетъ валенки – время идти на фабрику, смна.
„Дуньку не захвачу, пожалуй“, – думаетъ Ждановъ, – на фабрик“…
Синее утро. Орелъ. Поздъ стоитъ два часа.
– Орелъ? – Орелъ.
Курочкинъ убжалъ. Слышно – будетъ прицпъ. Проходятъ, въ затылокъ, по-двое, съ мшками, въ срыхъ папахахъ. Шумятъ. Музыки не слыхать. Значитъ, еще эшелонъ.
Бжитъ мужикъ въ рыжей шапк, въ овчинномъ воротник; спотыкается на полу тулупа.
Прошелъ офицеръ, за нимъ солдатъ съ чемоданомъ у головы, кто-то въ форм, – студентъ, должно быть, – и барышня въ блой шапочк и съ платочкомъ у носа. Опять пробжалъ мужикъ съ срымъ мшкомъ, волочится за нимъ красный кушакъ, путается въ ногахъ. Три блыхъ хлба у него подъ-мышкой – вотъ-вотъ выскочатъ. Все останавливается, ищетъ глазами, дергаетъ солдатъ за рукавъ – распрашиваетъ. Три бабы бгутъ за нимъ, закутанныя въ красные, въ зеленую клтку, платки. „И чего это онъ?“ – думаетъ Ждановъ и видитъ опять – уже съ другого конца бжитъ все тотъ же мужикъ, шапка у него сдвинута, блые хлбы уже несетъ самая высокая баба, одна нога его въ двери, а голова смотритъ назадъ, и ротъ ощерился. Кличутъ его. Онъ машетъ мшкомъ на себя, зоветъ.
Вс четверо сбились въ кучку, къ стн, съ ними солдатъ. Мужикъ все дергаетъ его за рукавъ и тычетъ пальцемъ по воздуху, – разсказываетъ, должно быть, какъ искали.
Проходитъ сдой полковникъ, съ орлинымъ носомъ и черными, лохматыми бровями, тяжело опираясь на палку; за нимъ встовой съ синей тетрадью. Провели солдата съ зеленымъ лицомъ, прапорщикъ пишетъ, отрываетъ листокъ и даетъ унтер-офицеру, машетъ рукой – должно быть, отправить въ околотокъ.
Приходитъ Курочкинъ, говоритъ Шкробову:
– Нтъ, у машиниста справлялся… на Брянскъ.
Ждановъ ежится въ уголокъ, старается дышать тише. На Брянскъ!
– Прощай, Москва, златыя главки! – отзывается сверху Рыбкинъ, прыгаетъ внизъ и свиститъ:
– Штыкъ!
Нашариваетъ собачку подъ лавкой, тащитъ за лапки.
– Что, стерва… дешь!
Поздъ идетъ. Солдаты пьютъ чай. Рыбкинъ несетъ Штыка къ печк и все поглаживаетъ.
Собачка отворачивается и все моргаетъ.
– Штыкъ! – говоритъ Рыбкинъ, вшая ему на носъ баранку, – шабашъ теперь, къ нмцамъ демъ. Жилъ ты у барыни своей, супъ лопалъ… звали тебя Бобикъ, а то… Тузикъ… и знакъ у тебя на заду благородный…
– Чего собаку притащилъ, все равно бросишь… какъ по частямъ распредлютъ, – говоритъ бородатый Шкробовъ. – Штыкъ, подь сюда.
– Съ ней веселй. Я стихъ на ее сочиню.
Курочкинъ не разговариваетъ. Приладилъ ящикъ и пишетъ письмо. Ждановъ боится попасть ему на глаза. На Брянскъ! Сто двадцать пять верстъ до Брянска. Къ обду и попадемъ.
Морозное утро. Багровое солнце глядитъ въ окно. Много морознаго грохота. Лса, лса…
А какiе яркiе снга! детъ кто-то полемъ, по вшкамъ. Куда детъ? На базаръ, домой… а то за дровами… Снгири теперь по садамъ, на солнц. Приглядывается Ждановъ къ придорожнымъ деревушкамъ – бгутъ, бгутъ. Он закутаны въ соломенныя шубы, дымятъ розовыми дымками – дышатъ.
Въ ине ветлы, рыхлыя, нжныя, розовыя противъ солнца. Да какъ красиво! А ледъ на рчк зеленый, какъ на Чолкн. Бабы болтаютъ у проруби. Мимо, все мимо. Остались висть на прясл мерзлыя рубахи. Прощай, ддъ! Куда-то идетъ съ салазками… Вороны полетли за риги… Синяя церковь, будто въ Настасьин…
– Господинъ отдленный… – ршается, наконецъ, Ждановъ. – Позвольте доложиться…
И, робя, просится отпустить его побывать въ деревн, съ версту отъ останова. Тамъ будетъ обдъ, а ему на часокъ только, обернетъ живымъ дломъ.
– Наврядъ отпускаютъ… – сомнвается отдленный и думаетъ. – Наврядъ.
Требуетъ Курочкинъ, похлопываетъ по рук письмомъ, говоритъ – такого правила нтъ, нельзя. Смотритъ въ дтскiе глаза Жданова, которые не моргаютъ, мимо которыхъ сбоку несется за окномъ блое, и спрашиваетъ неохотно:
– Какая деревня?
– Скворча… съ версту всего… по документамъ у меня, господинъ взводный!
Курочкинъ не знаетъ никакой скворчи, но ему знакомо, что чувствуетъ сейчасъ Ждановъ: улыбнулась Москва! А тутъ и совсмъ рядомъ.
– Доложу, ладно.
Ждановъ солдатъ исполнительный, на счету. Нтъ команднаго голосу, потому и не попалъ въ учеьную команду, а былъ бы и отдленнымъ. Очень смиренъ, и лицо, каък у двушки.
Курочкинъ думаетъ о своей невст, продавщиц въ кондитерской, вертитъ на указательномъ пальц кольцо съ синимъ камнемъ и еще разъ говоритъ, что доложитъ.
Эти версты самыя длинныя. Въ гору подвигается поздъ, на станцiяхъ стоитъ долго что-то. Играютъ въ Уголк „корочку“, Вальковъ вынулъ зеркальце и приглаживаетъ усики-ниточки, Шкробовъ читаетъ уставъ полевой службы. Курочкинъ лежитъ на спин и разглядываетъ часы, какъ прыгаетъ стрлка. А завтра придетъ на вокзалъ Наташа, на всякiй случай прибжитъ по морозцу, отпросится въ магазин, а онъ уже далеко будетъ. Достаетъ изъ клеенчатаго бумажничка конвертикъ съ „электрической“ карточкой и разглядываетъ въ ладоняхъ, какъ въ ковшичк, худенькое лицо съ остренькимъ, какъ у птички, носомъ, взбитые волосы и открытую шею въ ямкахъ. Прикрываетъ лицо ладонями и цлуетъ. Отъ карточки пахнетъ ландышемъ. Прячетъ, беретъ старую газету и читаетъ о гибели цеппелина.
– Всмъ бы вамъ подсохнуть, чертямъ!
А Ждановъ считаетъ версты.
– Слушай мое сочиненiе… стихъ на Штыка написалъ! – кричитъ Рыбкинъ. – Штыкъ, сюда!
