Читаем Тюха онлайн бесплатно

На десятом году моей жизни я получил от деда подарок: вогульский лук и две стрелы. Сколько радостей и огорчений доставили мне вылазки в Тайгу с этим луком! Я пропадал на охоте с утра до. вечера, и ноги мои не уставали.

Осень. Сжатые полосы кажутся розовыми в нежарком солнечном блеске. Певчие птицы замолкли — улетели в тёплые края. Полёт ворон и галок стал тяжелее, они подолгу сидят на берёзах. Мне кажется, они думают: «Скоро зима. Вот беда-то! Как жить будем?»

Тишина в горах и на озёрах. Изредка в небе протянет запоздалая стайка хохлатой чернети. Эти проворные утки летят молчаливо, не останавливаются в Цитрах нашей реки. Я провожаю их взглядом и направляюсь к лесу.

Куропатки поднимаются с пашни всей стаей сразу. Как всегда, я опоздал приготовить лук! Стрела Втыкается в землю далеко в стороне, а птицы рассыпаются в воздухе, как зёрна, брошенные из лукошка рукою деда. Самец сидит в борозде, повернул ко мне голову, подпрыгивает и стрекочет:

«Кто такой? Кто такой? Не боюсь!»

Мне же стрелять больше нечем: вторую стрелу ещё летом я запустил на озере в лебедя. Стрела воткнулась ему в бок, и могучая птица улетела с нею…

Будь у меня запасная стрела, я показал бы этому куропатичу! А может, у него подбито крыло и он не в силах подняться? Я пытаюсь накрыть весёлого петушка шапкой — он взвивается над пашней и легко догоняет переместившийся табунок. Какой хитрец!

Поднимаю с земли стрелу, вхожу в лес. В сумрачной тишине даже осины-лопотухи, на которых кое-где остался жёлтый лист, стоят не шелохнутся.

Дед сказал мне, что когда хвоя лиственницы закисает, глухари вылетают на кормёжку к берегу реки. И я иду скрадывать[1] глухарей…

Молчаливый лес немного пугает — кажется, на сотни вёрст кругом нет живой души. Да ведь это обманчиво: под каждым кустом таятся звери, птицы; они наблюдают за мною. Подгибаются колени, а надо идти: охотник должен быть смелым.

День тихий, глухарей далеко слышно. Они с шумом трясут дерево, обдирают ветки. Но какие это чуткие птицы! Они улетают, прежде чем я успеваю подойти к ним и пустить стрелу.

«Недотёпа ты, недотёпа! — ругаю я себя. — Ничего-то не умеешь!»

Однако я помню слова деда: «Охотник может упустить девять случаев, а на десятом отыграется». Неудачи не отбивают у меня желания бродить по лесу.

Я прячусь под лиственницами, в густом папоротнике, жду…

Медленно течёт время. Кажется, что солнце остановилось над вершиной горы и дню не будет конца.

Меж деревьев синеет река. В тишине гулко падают на землю шишки с сосен. Будто вымерло всё кругом. Только чайки проносятся над рекой. Их уже Мало, скоро и эти улетят на юг.

Дрема подступает ко мне, и тут, как сквозь сон, — знакомое квохтанье, хлопанье крыльев. Старка и два. Молодых петуха садятся на дерево, под которым я лежу. Мне видно каждое их пёрышко.

Они сидят молча, прислушиваются. Потом глухарка подаёт голос, и все начинают расхаживать по веткам.

Я натягиваю до отказа тетиву и пускаю стрелу под крыло птицы: глухарь падает к моим ногам. Он бьётся в траве, вытягивает шею и понемногу затихает. Остальные как ни в чём не бывало щиплют хвою. Осторожно вынимаю стрелу из убитого глухаря. Хорошо бы снять ещё одного!.. Но, должно быть, я сделал неловкое движение: птицы улетают.

С убитым петухом спускаюсь к реке напиться. Над заводью, как хлопья пены, кружат чайки. Они видят меня, рассказывают о моей удаче:

«Молодой охотник убил глухаря. У него верный глаз и стрела с костяным наконечником: берегитесь, птицы! Берегитесь, звери!»

По дороге к дому я часто останавливаюсь, ощупываю глухаря. Какой он тяжёлый! Что в сравнении с ним куропатки-стрекотухи!

Мне кажется, я несу из тайги своё счастье. Золотые листья берёзы шуршат под ногами. Лес молчит, слушает мои шаги. Думается, даже деревья и камни завидуют мне.

Дома я кладу птицу на стол и важно говорю бабушке:

— Принимай добычу, Наталья Денисовна!

Есть старухи очень злые, как баба-яга из сказок, — моя же бабушка добрая-предобрая, и мы с нею дружим. Её дряблое лицо расцветает улыбкою, она всплёскивает руками:

— Батюшки мои светы! Матвейко-то взрослый стал, добытчик!..

А во мне уже проснулся охотник, я не прочь и прихвастнуть:

— Погоди, бабушка, завтра двух принесу! Я теперь знаю, как и где их добывать.

Впервые взялся я за ружьё лет сорок назад, двенадцатилетним мальчиком; и прошёл школу стрельбы, невозможную в наши дни.

Дед давал мне пять зарядов и посылал с шомпол- кой в тайгу — я должен был принести пять птиц, битых непременно в лёт. Если охота была неудачна, меня ожидало наказание: за. каждый промах — удар по спине ремнём.

Дед мой был человеком добрейшей души, он любил меня, но иных способов учёбы, кроме беспощадной строгости, не знал: его в детстве обучали так же. Он хотел сделать из меня человека и драл добросовестно.

Я уже неплохо стрелял по сидячей птице из лука, из шомполки, но убить сидячую особого мастерства не нужно. Охотник начинается с тех пор, когда он валит быстро бегущего зверя, снимает летящую птицу. Не постиг этого — вешай ружьё на стену, не теряй попусту времени на охоте! Дед мой понимал это и старался подготовить из меня отличного стрелка.

Перед выходом в лес я уже знал правила стрельбы дробью. Старик объяснил мне, что птица летит со скоростью от двадцати до тридцати метров в секунду. Я знал скорость полёта дроби, влияние бокового и встречного ветра на выстрел.

До стрельбы по дичи мы упражнялись в огороде на швырках: дед завёртывал в бересту деревянное чучело тетерева и кидал его в разные стороны. За день я сделал до полусотни выстрелов, разбивал чучела боковые, угонные, встречные, извёл множество бересты. Дед одобрительно крякал. К вечеру он перетрудил взмахами руку и сказал:

— Довольно.

Мне хотелось для верности поупражняться в поле на воронах и галках.

— Ещё чего выдумал! — рассердился дед, ненавидевший охотников, которые стреляют «неположенную» птицу. — Бить для потехи никого нельзя! Есть галку не станешь, значит и стрелять в неё — озорство.

Открылась летняя охота на птицу. Я ушёл в тайгу с пятью зарядами, вернулся без дичи и получил положенные пять ударов ремнём. То же повторилось на второй, на третий и на четвёртый день.

Я ходил без собаки, вспугивал на лесных полянах рябков, глухарей, тетеревов и стрелял по ним на взлёте. Они улетали, не обронив пера.

Мне казалось, что я стреляю по правилам. Откуда же эти бесконечные промахи? Я был в совершенном отчаянии. Намучившись с лесной дичью, я выходил на озёра и на болота, поднимал уток — промахи и здесь. И каждый день такое наказание!

Страдания заключались не только в том, что дедовский ремень по вечерам ходил по моей спине, — я страдал больше оттого, что о ремне знала вся деревня. Двоюродный брат Колюнька, на год постарше, встречал меня у выгона с каким-то непонятным злорадством:

— Ой, да, никак, ты опять с пустой сумкой возвращаешься? Дедушка тебе даст жару!

Мать и бабушка смотрели на меня, как на непутёвое чадо, которому и ремень ума не прибавляет.

— Старайся, малый! — уговаривала бабушка. — Глаза молодые да вострые, а в птицу попасть не можешь! Когда дедушка тебя лупит, глядеть тошно. Пожалей ты себя, учись поскорее!

Всей душой, всем сердцем своим я хотел овладеть искусством стрельбы, но оно, как жар-птица, не давалось мне.

И я осквернил себя ложью. Край наш богат дичью, и летом, когда молодая птица не сторожка, нетрудно сделать за день пять выстрелов по сидячим. Я стал выслеживать, куда садится поднятый с земли рябок или глухарёнок, осторожно подходил к дереву и снимал птицу одним выстрелом.

На озёрах я вёл себя безобразно: садился на берегу, в кустах лозняка, и ждал. Подплывала утиная стайка, три-четыре птицы сплывались в кучу — я стрелял по ним и убивал всех сразу. Так я экономил несколько зарядов, которыми бил в лёт, — и неизменно «мазал».

Итак, я убивал сидячих птиц, отдавал же их деду как битых в лёт. Порка кончилась. Дед повеселел, ласково хлопал меня по плечу.

Бабушка радовалась и уверяла, что мне бог помог выучиться стрелять, потому что она каждый день молилась за меня.

А я чувствовал себя плохо, меня мучили угрызения совести. Обманщик, жалкий лгунишка, я презирал себя за ложь, но отказаться от этой спасительной лжи не мог.

Что будет, когда откроется обман? А он должен открыться, в этом не было сомнения! Осенью, когда можно замораживать дичь для продажи, мы выйдем с дедом на промысел — и старик увидит, что я за охотник…

Почему же всё-таки я не попадаю в летящую птицу? Дед попадает, дядя Нифонт и другие охотники попадают, а мне это заказано. Почему? Я не находил ответа.

Перед стрельбой в лёт я вспоминал все наставления деда, бил навскидку, бил с выдержкой, бил с поводком — результат получался один и тот же: промах!

«В деревянные чучела-швырки на усадьбе попадал, — размышлял я, — а в летящую птицу попасть не могу! Швырки, брошенные рукою деда, летят не хуже, чем рябки и глухарята, — значит глаза мои в порядке, значит я умею стрелять в лёт». Выходило: и умею, и не умею. Дома — умею, в лесу и на озёрах — «мажу».

Эти мысли окончательно запутали меня: в чём моя беда?

В эти дни близ деревни поселился новый лесничий. Он зашёл к нам, сказал, что его любимая дичь — бекасы, и обещал платить по пять копеек за каждого долгоносика.

Цена была подходящая: летних рябков мы продавали тоже по гривеннику пара. Заряд же в моей мелкокалиберной шомполке обходился в четверть копейки, следовательно был расчёт промышлять бекаров.

Дед выслушал лесничего, усмехнулся и показал на меня:

— Эва молодой охотник! Он тебе долгоносиков целый короб нащёлкает.

Лесничий, видимо, сам был из неудачливых охотников. Он глянул на меня, сощурился и сказал:

— Бекас — птица вёрткая. Сомневаюсь, чтобы такой оголец мог её стрелять.

Дед решил постоять за внука:

— Оголец и чирков на лету сшибает! А чирок-то Дуда прытче бекаса летит. Будьте благонадёжны: без бекасов не останетесь.

Лесничий ушёл. Я сидел на лавке и весь дрожал. Бекас на дерево не садится, по воде не плавает. На болоте же, в кочкарнике и в траве, эту маленькую пичугу в сидячем положении не увидишь и не убьёшь.

Будь я постарше, я бы, наверное, увильнул как-нибудь от поставки бекасов лесничему: заболел бы на несколько дней, запорошил правый глаз или устроил иное членовредительство, не позволяющее выходить на охоту. Но тогда я был слишком юн, не сумел схитрить и решил покориться судьбе.

«Это бог задумал покарать меня за ложь, — размышлял я. — Лесничий, любитель бекасов, послан в наши края богом…»

Ночью я спал плохо. Снились страшные сны: бекасы подлетали ко мне, долбили по голове своими шилообразными носами и кричали: «Мы тебе покажем на бекасах пятачки зарабатывать! Мы тебе глаза выклюем!»

Я просыпался; стучали от страха зубы.

Утром, взяв у деда десять зарядов, я пошёл на болото. Шёл, убеждённый, что этим днём и кончится моя охота. Произойдёт нечто страшное: дед отберёт у меня ружьё и всей моей жизни наступит конец.

Бекасов было множество. В течение каких-нибудь двадцати минут я сделал десять выстрелов и убил восемь птиц.

Два промаха из десяти! Непостижимо! Меня настолько ошеломил успех, что я даже не мог радоваться, был как в угаре. А каким чудесным казался мир в то утро!..

Я пересчитал тёплых птиц, уложил их в сумку и всё думал: «Что за притча? Если не попадаю в летящего глухаря, как же мог я валить бекасов — птиц крохотных, тощих, летающих быстрее да к тому же зигзагами?»

Долго разгадывал я загадку, прикидывал так и сяк. Наконец всё мало-помалу прояснилось. Никакой чертовщины не было. Просто рябок, тетерев, куропатка, гусь, утка, глухарь считаются в наших местах дичью. Как дичь эти птицы вошли в моё сознание чуть ли не с пелёнок. Трепет их крыльев при взлёте волнует меня, я горячусь, делаю промахи. Мне только кажется, что я стреляю по правилам, — на самом теле я вскидываю ружьё наугад и бью выше или ниже птицы.

Бекас же для меня не дичь. Никто в деревне до приезда лесничего не стрелял бекасов. Взлёт их, как птицы несъедобной и никчёмной по нашим таёжным понятиям, не волновал меня, и я стрелял по болотным долгоносикам с не меньшей меткостью, чем по дедовым швыркам на усадьбе.

Когда всё это открылось мне, я повеселел, как человек, спасённый от гибели.

«Что же мне надо сделать для того, чтобы стрелять в лёт боровую и водоплавающую дичь?» — Спросил я себя.

И ответил:

«Побороть в себе горячку — бить глухаря, как бекаса».

Понятно, придётся ещё немало потрудиться над тем, чтобы уравнять глухаря с бекасом, однако это не пугало меня.

Мысленно благословил я лесничего и отправился домой.

«Завтра пойду в лес, — мечтал я по дороге, — буду смирять своё сердце перед выстрелом — и дело, пожалуй, наладится».

Так оно и вышло.

Осенью мне уже не страшно было идти в тайгу с дедом. Я овладел мастерством стрельбы в лёт и знал что не уступлю старику.

Я вырос в глухом уголке Урала, где много всякого зверья. Медведи часто задирали коров, лошадей. Любопытные росомахи «по ошибке» забегали в деревню. Лисы, несмотря на множество собак, таскали цыплят из курятников. Лоси подходили на выгоне к коровьему стаду и бодались с нашим могучим и злым быком Карпухой.

Начав охотиться подростком, я побаивался встреч с крупным зверем и промышлял близ деревни белок, рябчиков. Ружьё у меня было не зверовое — ветхая одноствольная шомполка мелкого калибра. Она давала осечки, затяжные выстрелы. Ныне такую «фузею» можно встретить лишь в областных краеведческих музеях, как примету старины.

Однажды я отдыхал у лесной тропы сидя на валежине. На тропу — шагах в тридцати — выкатился медвежонок. Пузатый, лохматенький, зверёныш-первогодок!

На ловца и зверь бежит! Однако я не мог убить его крохотным зарядом шестёрки из моей капризной фузеи. И всё-таки я выстрелил. Почему? Просто так: вздумалось пошутить с малюткой. Во мне и самом-то было много ребяческого. Ежели перевести медвежью жизнь на человеческую, мы с Мишуткой были ровесники. Отчего не пошутить?

Должно быть, две-три дробинки попали в цель. Медвежонок завертелся и заскулил. На выстрел и плач сына из ельника примчалась мамаша, смекнула, в чём дело, и ринулась ко мне.

Я бросил шомполку и с ловкостью кошки взобрался на дерево. Со мною не было ни ножа, ни топора для защиты. Я знал, что медведи неплохо лазят по деревьям, и гибель казалась неизбежной.

Медведица почему-то не полезла за мной. Встав на дыбы, она немилосердно трясла молодую ёлочку, на которой я сидел. Дерево качалось, готовое вот-вот повалиться. У меня кружилась голова, сердце стучало так, словно хотело выпрыгнуть из груди, но я не разжимал пальцев.

Медвежонок сидел на дороге и плакал. Мать поворачивала голову и раздражённо шипела:

«Молчи! Видишь, трясу? Вот ужо стряхну этого бездельника — наломаю ему бока!»

Мишутка плаксиво тянул:

«Ты, мам, как следует наломай! Пусть не стреляет дробью. Взял моду — пугать маленьких!»

Медведица тихо урчала:

«Наломаю, Мишенька. Уж я постараюсь!»