Читаем Тема для диссертации онлайн бесплатно

Балабуха Андрей

ТЕМА ДЛЯ ДИССЕРТАЦИИ

ЭКСПОЗИЦИЯ

В семь часов вечера широкие двери Института мозга распахивались, и из них поодиночке, группами и наконец непрерывным потоком выливались сотрудники. Минут через десять-пятнадцать поток постепенно иссякал. И в здании, на территории и прилегающих к ней улицах наступала тишина. Изредка ее нарушали шаги случайных прохожих или какой-нибудь парочки, пришедшей сюда целоваться в уверенности, что их никто не потревожит по вечерам все население Академгородка сосредотачивалось в жилых и культурных центрах

Так было и в этот день. Однако в половине восьмого привычный порядок нарушился: к дверям Института с разных сторон подошли двое. Первому было лет тридцать пять. .Лицо его казалось треугольным: очень широкий и высокий лоб, над которым фонтаном взрывались и опадали в разные стороны длинные прямые волосы; совершенно плоские выбритые до блеска щеки почти сходились v миниатюрного подбородка; рот же напротив, был столь велик, что, казалось, стоит его открыть -- и подбородок неминуемо должен отвалиться; только прямой нос с широко выгнутыми крыльями вносил в это лицо какое-то подобие пропорциональности. Второму на вид было никак не меньше шестидесяти. Лицо его чем-то напоминало морду благовоспитанного боксера, почти квадратное, с крупными чертами и небольшими умными глазами, оно казалось грустным даже тогда, когда человек улыбался. Вся его фигура была под стать лицу, массивная и тяжелая. И поэтому подстриженные коротким бобриком волосы никак не вписывались в общий тон -- здесь приличествовала бы львиная грива.

Встретившись, они поздоровались и несколько минут постояли, о чем-то тихо переговариваясь. Младший короткими жадными затяжками курил сигарету. Потом резким движением бросил: прочертив в воздухе багровую дугу, она электросваркой рассыпалась по выложенной путиловской плиткой стене. Старший осуждающе покачал головой. Затем оба вошли в здание.

В тот момент, когда они оказались в холле, освещенном только неяркой лампой на столике у вахтера, откуда-то из недр здания вышел третий. Лица его было не разглядеть, только белый халат светился, как снег лунной ночью. Подойдя к вахтеру, он негромко сказал:

-- Федорыч, пропусти, пожалуйста. Это ко мне.

-- Пропуск? -- Дежурный с трудом оторвался от газеты.

-- Вот.

Вахтер внимательно посмотрел на бумажку, перевел взгляд на лица посетителей.

-- Ладно, -- проворчал он, снова углубляясь в "Неделю". -- Трудяги...

Человек в белом халате быстро подошел к двоим, ожидавшим в нескольких шагах от холодно поблескивающего турникета. -- Добрый вечер, -- сказал он, пожимая им руки.

Они постояли несколько секунд, потом младший из пришедших не выдержал:

-- Ну веди, Вергилий...

Старший усмехнулся:

-- В самом деле, Леонид Сергеевич, идемте. Показывайте свое хозяйство...

Они довольно долго шли по коридорам, два раза поднимались по лестницам -- эскалаторы в это время уже не работали -- и наконец остановились перед дверью с табличкой: "Лаборатория молекулярной энцефалографии".

Леонид Сергеевич пропустил гостей, потом вошел сам и запер дверь на замок.

-- Ну вот, -- сказал он негромко, -- кажется, все в порядке.

Треугольнолицый внимательно разглядывал обстановку.

-- Знаешь, мне начинает казаться, что чем дальше, тем больше все лаборатории становятся похожими друг на друга. Какая-то сплошная стандартизация...

-- Унификация, -- уточнил Леонид.

-- Пусть так. В любой лаборатории чуть ли не одно и то же оборудование. Я в твоем хозяйстве ни бельмеса не смыслю, а приборы те же, что и у меня...

-- Кибернетизация всех наук -- так, кажется, было написано в какой-то статье, -- подал голос третий. -- Слушайте, Леонид Сергеевич, у вас можно добыть стакан воды?

Он достал из кармана полоску целлофана, в которую, словно пуговицы, были запрессованы какие-то таблетки, надорвав, вылущил две на ладонь.

-- Что это у вас, Дмитрий Константинович? -- спросил Леонид.

-- Триоксазин. Нервишки пошаливают, -- извиняющимся голосом ответил тот.

Леонид вышел в соседнюю комнату. Послышалось журчание воды.

-- Пожалуйста, -- Леонид протянул Дмитрию Константиновичу конический мерный стакан. Тот положил таблетку на язык и, запрокинув голову, запил.

-- Фу, -- сказал он, возвращая стакан; на лице у него застыла страдальческая гримаса. -- Ну и гадость!

-- Гадость? -- удивленно переспросил Леонид. -- Это же таблетки. Даже вкуса почувствовать не успеваешь -- проскакивают.

-- Галушки сами скачут. А эти штуки и стаканом воды нс запьешь. Или не привык еще?

-- И хорошо, -- вставил Николай, -- Я лично предпочитаю доказывать свою любовь к медицине другими способами.

-- Да вы садитесь, садитесь, -- предложил Леонид Сергеевич. Сам он отошел к столу у окна и, включив бра, возился там с чем-то.

-- Помочь? -- предложил Николай.

-- Спасибо, Коля. Я сам.

-- Раз так -- и ладно. В самом деле, Дмитрий Константинович, давайте-ка сядем.

Дмитрий Константинович сел за стол, по-ученически сложив перед собой руки; Николай боком примостился на краю стола, похлопал себя по карманам.

-- Леня, а курить здесь можно?

-- Вообще нельзя, а сегодня можно.

-- Тогда изобрази, пожалуйста, что-нибудь такое... Ну, в общем, вроде пепельницы.

-- Сам поищи.

-- Ладно, -- Николай пересек комнату и стал рыться в шкафу. -- Это можно? -- спросил он, показывая чашку Петри.

-- Можно.

Николай снова пристроился на столе, закурил.

-- Разрешите? --- спросил у него Дмитрий Константинович.

-- Пожалуйста! -- Николай протянул пачку. -- Только... Разве вы курите?

-- Вообще нет, а сегодня можно, -- усмехнулся тот.

-- Все, -- Леонид щелкнул выключателем бра. В руках у него было нечто, больше всего напоминавшее парикмахерский фен, -- пластмассовый колпак с четырьмя регуляторами спереди и выходящим из вершины пучком цветных проводов.

-- Может, посидим немного? -- спросил Дмитрий Константинович. -- Как перед дальней дорожкой?

-- Долгие проводы -- лишние слезы, -- резко сказал Николай. -- Начинай, Леня.

Леонид сел в огромное кресло, словно перекочевавшее сюда из кабинета стоматолога; нажав утопленную в подлокотнике клавишу, развернул его ко вмонтированному в стену пульту с консольной панелью, надел "фен" и стал медленными и осторожными движениями подгонять его по голове.

-- Коля, -- сказал он, -- автоблокировка включена. Но на всякий случай. Вот тут в шкафчике, шприц и ампулы. Посмотри.

-- Посмотрел.

-- Возьмешь вот эту, с ободком...

-- Эту?

-- Да. Обращаться со шприцем умеешь?

-- Я умею, -- сказал Дмитрий Константинович. -- Вернее, умел когда-то...

-- Думаю, это не понадобится. Но в крайнем случае придется вам вспомнить старые навыки.

-- Долго это будет?

-- Сорок пять минут.

-- Долго...

-- Начнем, пожалуй! -- Леонид откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.

-- Ни пуха ни пера! -- сказал Николай. -- А я пошел к черту. Возвращайся джинном!

Он тихонько, на цыпочках подошел к Дмитрию Константиновичу, сел, положил перед собой сигареты. До сих пор их было трое. Теперь -- двое и один.

ЛЕОНИД

Через пять минут я усну, И проснусь -- кем? Самим собой? Всемогущим джинном? Или просто гармонической личностью с уравновешенным характером и хорошим пищеварением? Нс знаю. Лучше бы сейчас ни о чем не думать. Не думай! Не могу. Уж так я устроен. И вообще самое труд-нос -- не думать об обезьяне. Зря я ввязался в это дело. Ввязался? Я же сам все это затеял. Но нужно было бы еще попробовать... Не могу я больше пробовать -- это мой единственный шанс.

Вот уж нс думал" что я так тщеславен. Тщеславен. И жажду, чтобы мое имя вошло в анналы. Может быть, завтра войдет...

Еще четыре с половиной минуты. Нет, надо успокоиться. Упорядочить мысли. Так я, того гляди, и не усну. Может, это мне стоило проглотить триоксазин? Давай упорядочивать мысли.

Пожалуй, все началось с шефа. Или с Таньки? С шефа и Таньки. Вечером Танька сказала, что ей надоело со мной, что из меня никогда не выйдет не только ученого, но и просто мужа. И ушла. Это она умеет -- уходить. "Всегда надо уйти раньше, чем начнет тлеть бумага" -- так она сказала и изящно погасила папиросу. Курила она только папиросы. Когда ребята ездили в Москву, то привозили ей польские наборы: сигареты она раздавала, а папиросы оставляла себе. Впрочем, курила она совсем немного.

Тогда я пошел в аспирантское общежитие, и мы с ребятами до утра расписывали "пульку" и пили черный кофе пол-литровыми пиалами. А утром меня вызвал шеф.

Я его люблю, нашего шефа И уважаю -- до глубины души. Только ему-то этого не скажешь: он великий. Вообще, по-моему, все ученые разделяются на три категории -- великих теоретиков, гениальных экспериментаторов и вечных лаборантов. Шеф -- великий теоретик. Я вечный лаборант, и это меня не слишком огорчает. Ведь всегда нужны не только великие, но и такие, как я. Собиратели фактов. Меня это вполне устраивает. Больше, я люблю это. Когда остается один на один с делом нудным и противным, когда тебе нужно сделать тысячу энцефалограмм, изучать и делать выводы из сопоставления которых будут другие, -- вот тогда ты: чувствуешь, что без тебя им не обойтись. И тысяча повторений одной и той же операции уже не рутина, а работа. Так вот, меня вызвал шеф.

-- Леня, -- он у нас демократ, наш шеф. -- Леня...

Я уже знал, что за этим последует. Да, конечно, меня держат на ставке старшего научного сотрудника. У меня же до сих пор нет степени. И ведь я умный парень, мне ничего не стоит защититься в порядке соискательства. И языки я знаю, а ведь это как раз камень преткновения у большинства. И тем у нас хоть отбавляй. Вот, например: "Некоторые аспекты динамической цифровой модели мозга" -- это же замечательно! Чем не "диссертабельная" тема? "И в самом деле, -- подумал я, -- почему бы не взяться?"

-- Владимир Исаевич. -- сказал я, -- давайте. "Некоторые аспекты динамической цифровой модели мозга" -- это же замечательно!

Шеф онемел. Он уже столько раз заговаривал со мной об этом, но я всегда изворачивался, ссылаясь на общественные нагрузки и семейные обстоятельства...

Наконец шеф обрел дар речи.

-- Молодец, Леня! -- прочувствованно сказал он. -- Только ведь она нудная, эта модель. Вы представляете, сколько там...

-- Представляю, -- сказал я. -- Очень даже представляю.

Шеф сочувственно посмотрел на меня и кивнул. Я тоже кивнул, чтобы показать, что оценил его сочувствие.

-- Ну что ж, -- сказал шеф, -- беритесь, Леня, а мы вас поддержим. Всю остальную работу я с вас снимаю, занимайтесь своей темой. Года вам хватит?

-- Хватит, -- не сморгнув глазом, соврал я. -- Безусловно, хватит.

На этом аудиенция кончилась. И начались сплошные будние праздники.

В качестве моделируемого объекта я решил взять собственный мозг. Во-первых, всегда под рукой; во-вторых, другого такого идеально среднего экземпляра нигде не найдешь; и не болел я никогда, и не кретин, и не гений, сплошное среднее арифметическое.

Так прошло девять месяцев -- вполне нормальный срок, чтобы родить модель. И тогда меня заело: работа сделана, модель построена. А дальше что? Какая из этого, к ляду, диссертация? Выводы-то хоть какие-нибудь должны быть! А выводы, как известно, не по моей части.

Конечно, есть шанс защитить и так. Недаром на каждого кандидата технических, филологических и прочих наук приходится минимум три медицинских -- статистика вещь великая. Но надеяться только на нее?.. Противно.

И тогда я вспомнил про Кольку. Мы с ним учились еще в школе. Потом вместе поступали на физмат. Он поступил, а я не прошел по конкурсу и подался на биофак.

Я пришел к Кольке с папкой, в которой могла бы уместиться рукопись первого тома "Войны и мира" и с бутылкой гамзы. Мы посидели, повспоминали. Потом я спросил:

-- Слушай, можешь ты посчитать на своей технике?

-- Что посчитать? -- Колька всегда на вопрос отвечает вопросом.

Я объяснил. Мне нужны были хоть какие-нибудь аналогии, закономерности, алгоритмы.

-- А для чего все это нужно? -- спросил он.

-- Надеюсь, что такое электроэнцефалограмма, ты знаешь? Ну вот. А это запись электрической активности каждой клетки мозга в течение сорока минут жизнедеятельности.

-- Популярно.

-- Как просил.

-- Ладно. -- сказал Колька. -- Оставь. Посмотрим, что из этого можно сделать.

На этом мое участие кончилось. Собственно, это всегда бывает так, и иначе, наверное, просто не может: я собрал факты, а выводы должен сделать кто-то другой. Только на этот раз выводы уж больно сумасшедшие... Что ж, скоро выяснится, достаточно ли они сумасшедшие, чтобы быть истиной, как сказал кто-то из великих.

НИКОЛАЙ

Леня пришел ко мне в конце апреля. Надо сказать, ему немного не повезло: приди он хотя бы месяцем раньше, я взялся бы за это дело сразу, но в мае надо было заканчивать две темы. и ничем посторонним я заниматься не мог А потом, когда мы кончили, я попросту забыл. Не то чтобы я был таким уж необязательным, просто, когда закрутишься вконец, забываешь обо всем. И вспомнил я о Лене только в июне. Надо отдать ему должное -- он ни разу не напомнил мне о себе, ни разу не поторопил. Такая деликатность даже удивила меня. Сперва я подумал, что ему все это попросту не так уж нужно; но потом, когда вспомнил Леньку лучше, -- ведь мы с ним не виделись несколько лет, -сообразил, что для него такое поведение вполне естественно: он отдал все мне и теперь ждал. Мне бы такой характер... Ждать я совсем не умею. И терпеть не могу. Леня сразу как-то вырос в моих глазах.

Короче говоря, в нюне я вспомнил о Лениной просьбе. Я возился с телевизором и неожиданно в развале на столе наткнулся на его папку. Сразу же раскрыл, посмотрел. И ничего не увидел. Нет, там были графики, формулы -все на месте. Но никакого физического смысла в них я не уловил В принципе оно понятно: я ведь в биологии вообще мало смыслю, а в такой специализированной области и подавно. Но у неведения есть и своя хорошая сторона -- вот она, пресловутая диалектическая двойственность! -- свежий взгляд. Не зная биологии, я мог надеяться увидеть то, чего нормальный биолог в жизни бы не заметил. Однако могучая эта теория на практике не подтвердилась. Во всяком случае сразу. Через несколько дней -- я в это время был в отпуске -- у меня уже выработался условный рефлекс: как только я брался за Ленины графики, на меня нападала безудержная зевота

Надо сказать, я вообще не доверяю способу "медленно и методично" и всегда был приверженцем метода "тыка". Конечно научно обоснованного "тыка". И ассоциативных связей

Я думал, с чем могут ассоциироваться эти кривые. Но в голову ничего не приходило.

"Посчитай на своей технике", -- сказал Леня. Но прежде чем считать, нужно сформулировать задание. Как? Ни малейшего намека я не видел. И тогда я стал безудержно экспериментировать. Это называется "алгоритм Мартышки". Той самой, которая "...то их на хвост нанижет, то их понюхает, то их полижет". Прежде всего наглядность. К счастью, Леня аккуратист -- мне не пришлось приводить его графики к единому масштабу. Я пробовал накладывать их. пробовал...