Читаем Телеграмма Берия онлайн бесплатно

В книге опубликованы рассказы и новеллы, написанные моей матерью Троицкой Валерией Алексеевной — российским учёным-геофизиком, хорошо известной в мировом научном сообществе. В книгу также вошли её личный дневник, переписка и воспоминания друзей и коллег.

В захватывающей документальной прозе проступают неординарные качества автора и умение принимать нестандартные, рискованные решения вопреки правилам и законам, принятым в тоталитарном государстве.

Черты же её многогранной личности, проявившиеся в неутомимой научно-организационной деятельности, ярко представлены на страницах воспоминаний её друзей и коллег из России, Франции, Америки и Австралии.

Валерия Алексеевна Троицкая родилась в 1917 году и прожила долгую, удивительную, полную ярких эпизодов жизнь. Являясь свидетельницей и активной участницей разного рода событий, которыми был так насыщен двадцатый век, она во всех ситуациях, с которыми сталкивала её жизнь, проявляла лучшие качества, присущие российской интеллигенции — внимание и доброту к людям, гражданское и человеческое мужество, живой и созидательный интерес к жизни во всех её проявлениях.

Пожалуй, в жизни каждого человека случаются события, реакция на которые в дальнейшем определяют его судьбу. Таким событием в жизни Леры Троицкой, 19-летней студентки Ленинградского Университета, явился арест её отца, мягкого, доброго человека, несправедливо арестованного органами НКВД, в страшные годы людоедского сталинского режима.

Пытаясь спасти своего отца, она совершает целый ряд поступков, исполненных гражданского мужества и продиктованных безграничной любовью к своей семье. Нарушая все правила поведения советского человека, она посылает личную телеграмму Лаврентию Берия с просьбой о встрече, наивно и бесстрашно полагая, что сумеет убедить этого монстра в невиновности папы. Затем она проникает в печально известный «Дом на набережной», где заседала особая тройка НКВД, имевшая право выносить приговор без суда и следствия. И, наконец, используя женское обаяние и присущее ей уже в ранней молодости знание человеческой психологии, проникает в Большой Дом (штаб-квартира НКВД на Литейном проспекте в Ленинграде), где добивается неслыханного по тем временам — свидания с отцом.

Вопреки предложенным обстоятельствам, её усилия увенчались успехом, она побеждает чудовищную систему там, где более осторожные и благоразумные люди терпели неудачу. Через три года после ареста, в 1940 году, её отец возвращается домой.

В 1989 году в возрасте 72-х лет, находясь в командировке в Австралии, вопреки всем правилам, предписанным советским ученым, посылаемым за рубеж, она снова совершает неслыханный по дерзости и смелости поступок, остаётся в Австралии и выходит замуж за известного австралийского ученого, с которым её уже давно связывали близкие дружеские отношения.

Поступок имел большой резонанс в Российской Академии Наук. Достаточно сказать, что кадровый офицер КГБ, начальник первого отдела Института Физики Земли, где тогда работала моя мама, был уволен с работы и сетовал: «Эх, Валерия, Валерия, почему же она не посоветовалась со мной, я бы научил её, как это нужно было сделать».

Круг замкнулся, смелый поступок, совершённый в юности, эхом откликается в другом времени и даёт силы достойно и счастливо жить с любимым человеком, несмотря на страх перед КГБ и опасения за судьбу детей и внуков, оставшихся в России.

Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях приводит удивительно точное определение эмоционального и психологического состояния миллионов советских людей, живших в то время: «Из того, что с нами было самое основное и сильное — это страх и его производное — мерзкое чувство позора и полной беспомощности».

Жизнь моей матери — яркое свидетельство возможности преодоления этого мерзкого чувства и возможности остаться свободным человеком в несвободной стране.

С каждым годом все чаще приходится прощаться с близкими, друзьями и коллегами. Многие уходят, отставив в памяти свои воспоминания, о других вспоминают и пишут свидетели прожитых лет. Так из мозаики осколков прошлого, из человеческих документов складывается картина былого, история недавнего прошлого. Именно таким свидетельством является представленная книга, рассказ о жизни необыкновенной женщины и ученого.

Мои собственные первые воспоминания о Лере относятся к годам, непосредственно предшествующим войне. Она изредка приезжала из Ленинграда в Москву и, несмотря на десять лет, разделяющие нас по возрасту, уже тогда я чувствовал магнетизм ее личности. Я помню ее рассказ о том, как она стала чемпионом Университета по бегу на короткие дистанции, и не мог не заметить, какое впечатление она произвела на моего двоюродного брата Леню…

Мы вновь встретились в эвакуации в Казани в университетской обсерватории им. Энгельгардта на станции Займище. Тогда я понял, что она обучала немецкому языку молодых офицеров, которым предстояло работать в тылу Германии…

Наши пути вновь пересеклись, когда волею судеб я работал в Геофизическом Институте (Геофиане), а Лера была там же в аспирантуре и начала работать в области геофизики. Именно с этой наукой и этим институтом связана блистательная научная карьера Леры. Ее исключительно важным делом в те сложные годы стало развитие международных связей Советской науки.

Действительно, сам предмет геофизики требует глобального подхода, однако тогда это давалось нелегко. Ведь ученые и научное сотрудничество являлись как бы пробными частицами, которые вносили в поле политических сил, с тем, чтобы таким опытным путем определить их природу. Некоторые ученые думали, что их собственное поле способно изменить ход истории, однако на самом деле они были лишь индикаторами сил, а не их источником. В этом случае особенно велика роль наблюдательности и понимания, основанных как на личном вкладе самих ученых, так и на их участии в приоритетах, выработанных мировым научным сообществом как итог развития международных и междисциплинарных научных связей.

Именно сочетание этих качеств, когда знания и обаяние, смелость и риск сочетаются в одной личности, в значительной мере проявилось в феномене Леры Троицкой. Ее жизненный путь представляет для нашей страны особую ценность, когда нам на основе подобного опыта предстоит в современном мире определить свое место в науке, имеющей общее проблемное, инструментальное, а теперь и кадровое пространство.

С. П. Капица Николина гора 1 ноября 2011 года

В июне 1937 года, когда мне было 19 лет, во время весенней экзаменационной сессии в Ленинградском Университете, арестовали моего папу — Алексея Александровича Троицкого. Не будучи комсомолкой, я знала лишь понаслышке об участившихся исключениях из комсомола студентов, как членов семей арестованных врагов народа. Это никак не влияло на моё отношение к ним, странным образом не настораживало меня и не вызывало тревоги за судьбу нашей семьи.

Лишь с удивлением и возмущением я замечала, что порой волнами студенты откатывались от того или иного юноши или девушки. Конечно, все мы знали о «чёрных воронах» — крытых чёрных грузовиках, зловеще нарушавших ночную жизнь города.

Мои родители, несомненно, ощущали всю опасность происходившего в стране чудовищного произвола и террора.

Однако и мысли о возможности ареста моего папы — честного, мягкого и скромного по характеру человека у них, по-видимому, не возникало. Поэтому никаких приготовлений к такому происшествию, как случалось в других домах и в других случаях, не было.

Тем не менее, оглядываясь назад, вспоминая об убийстве Сергея Мироновича Кирова (как выяснилось позднее, убийство было совершено по указанию Сталина — его приспешниками), в аппарате которого в Смольном работал папа, трудно представить себе сейчас, как могли они не предчувствовать, какая ему грозит опасность.

Так или иначе, я продолжала свою трудовую, весёлую, спортивную и в значительной мере легкомысленную жизнь. С какой-то непонятной лёгкостью я сдавала зачёты и экзамены, участвовала в городских спортивных соревнованиях высших учебных заведений. После успешно сданных экзаменов большой компанией мы нередко гуляли белые ночи напролёт по прекрасным набережным Ленинграда.

Жили мы в самом начале Кировского (ныне и до революции Каменноостровского) проспекта, рядом с прелестным парком, впечатляющим памятником «Стерегущему»[1], знаменитой мечетью, бывшим особняком прима-балерины Кшесинской, вблизи Невы и самой Петропавловской крепости.

В страшную ночь папиного ареста я легла спать довольно рано, имея в виду встать засветло, чтобы быстро просмотреть ещё раз конспекты, так как на следующий день у меня был экзамен по физике. Этот экзамен нужно было сдавать нелюбимому нами за крайнюю сухость и формальность лекций С. Павлову (брату знаменитого биолога Ивана Павлова[2]).

Однако ночью я проснулась от шума, сопровождавшего входивших бесцеремонно в мою комнату военных. За ними растерянно шли папа и мама, а в прихожей маячили дворник с женой. Как я поняла позднее, они были понятыми при аресте.

Папа вёл себя очень тихо, и только время от времени с недоумением повторял: «Это ошибка, это ошибка…».

У людей, которые пришли арестовывать папу, были большие мешки, куда они складывали практически без разбора почти все наши книги.

С удивлением я заметила, что в мешки летели и мои французские книжки и журналы, которые мне когда-то подарила моя французская гувернантка — мадемуазель Филибер.

Некоторые книги по искусству, истории, литературе были очень редкого издания, собирались с любовью моим папой в течение всех лет моего сознательного существования, и мне было их очень жаль.

Мучительно было наблюдать, как папу каждый раз передёргивало, когда очередная книга с возмутительной небрежностью забрасывалась в грязный мешок.

Нелепость же конфискации серии детских книжек «Мадам де Сегюр» и дореволюционных выпусков «Мон Журналь» возмутила меня своей глупой беспощадностью. На все мои попытки объяснить вторгшимся к нам людям, что они конфискуют книги для детей, следовала грубая реакция.

Мне было больно смотреть на моих растерявшихся родителей, пытавшихся остановить мои пререкания с этими невежами.

Я ушла в другую комнату, где стоял рояль, и открыла окно. Июньская ночь была светла, а в нашем дворе было тихо и безлюдно. Я ощущала, что происходит что-то чудовищно несправедливое, что родители, всегда бывшие для меня опорой и примером, внезапно низведены грубыми извергами в беспомощных, бессильных, неспособных сопротивляться людей.

Я ничего не могла понять, но всё во мне протестовало, я села за рояль и стала играть насыщенный яростью сопротивления этюд Шопена.

Один из сотрудников НКВД вошёл в мою комнату и довольно вежливо сказал, что я должна прекратить играть, потому что уже три часа ночи, и я могу разбудить соседей. На это я дерзко ответила: «Вот и прекрасно, по крайней мере, будут свидетели тому безобразию, которое вы устраиваете, врываясь в квартиры порядочных людей и забирая книжки для детей». На это он ответил уже совершенно другим тоном, граничащим с криком: «Если ты будешь продолжать, то очень пожалеешь об этом».

Я не понимала, что играю с огнём. Пришла моя мама и сказала голосом, в котором дрожали слёзы: «Пожалуйста, Леруня, прекрати играть». Так «Леруней» меня называл только папа, и я поняла, что это их общая просьба.

Процедура ареста продолжалась около четырёх часов. А потом они ушли. И забрали с собой папу. Из окна я видела, как они посадили его в «чёрный ворон», машину, которая наводила ужас в те годы на всё население города, рабочих, военных, учёных, художников, артистов, домохозяек — брали всех без разбору.

Мы с мамой остались одни в разгромленной квартире. Надо было что-то делать, чтобы отвлечься от постигшего нас горя. И мы стали её убирать.

Наступило утро, и я вспомнила, что мне надо идти на экзамен. Этот экзамен мне надолго запомнился. Стоя у доски, я плохо отвечала на вопросы и из моих глаз катились слёзы, которые я не могла удержать. Тогда профессор Павлов сердито мне сказал: «Надо готовиться к экзаменам, а не плакать на них» — и поставил мне тройку, пожалуй, единственную за весь срок моего обучения в Университете.

Я смотрела на него и думала: неужели ему не ясно, что у меня большое горе. Неужели он не догадывается, что произошло, ведь это так часто случалось в те годы.

Так начался, пожалуй, самый трудный период в моей жизни. Я продолжала учиться в Университете, пересмотрела свои отношения со многими сокурсниками. Часть из числившихся в моих друзьях вдруг резко отошла от меня и ограничивалась лишь кивком головы при встрече.

Однако, большая часть мужского состава моего окружения не изменила своего отношения ко мне и, пожалуй, стала даже более внимательной, стараясь облегчить мою жизнь в возникавших время от времени сложных ситуациях.

Через несколько месяцев после папиного ареста у мамы после бесконечных стояний в очередях — у тюрем или у Большого Дома на Литейном проспекте, где было расположено центральное управление НКВД[3] и тюрьма при нём, случился инфаркт.

Мама, как и сотни других людей, пыталась узнать, в чём же всё-таки обвиняют папу, где он находится, как сделать для него передачу с продуктами и тёплыми вещами. И никаких достоверных сведений ей не удавалось получить.

Сочетание нервных потрясений, пережитых мамой, и инфаркта привели к тому, что она почти год провела в больнице, расположенной в Гавани на Васильевском острове.

Моё существование осложнилось. С деньгами были трудности. Я разрывалась между бесплодными хлопотами по папиным делам, заботами о маме, поездками в больницу, учёбой в Университете и просто организацией внезапно возникшего одинокого существования.

Учёба и спортивная жизнь, которая мне давала возможность время от времени бесплатно питаться в столовой университета, частично отвлекали меня от тяжёлого положения, в котором очутилась наша семья.

Прошло полтора года, мама начала работать, но все её попытки, как и попытки множества других людей, узнать хоть какие-то сведения о своих близких оставались безрезультатными или просто ложными.

Мои походы в те немногие учреждения, которые вроде должны были бы давать сведения об арестованных, также ничего не проясняли. Как и многие другие, я с трудом сдерживала рыдания, подойдя к окошечку, торопливо и со страхом обращаясь с моими вопросами к совершенно равнодушному человеку. Обычно, буркнув что-то непонятное или заведомо ложное, в ответ на просьбу сообщить, где же находится папа, он безразлично произносил: «Следующий».