Читаем Театр души онлайн бесплатно
Библиотека Психоаналитической Литературы
Джойс МакДугал/1
психоаналитической сцене
Издательство
ВЕИП
PERSONAE
av'NOsajad
ББК 88 М 15
Джойс Макдугалл.
М 15 Театр души. Иллюзия и правда на психоаналитической сцене.
Перевод с английского Е. Замфир под редакцией проф. М. Решетникова.
Психоанализ — это театр, на сцене которого исполняется весь наш психический репертуар. В этих пьесах характеры внутренних персонажей претерпевают множество изменений, диалоги переписываются, а роли раздают заново. Анализируемые открывают свою внутреннюю реальность и находят свою внутреннюю истину, по мере того как произносят реплики составные части их Я и все люди, которые играли важную роль в их жизни. Сводятся счета с ненавистными и любимыми фигурами из прошлого; эти фигуры оказываются в распоряжении анализируемого во всех своих аспектах, хороших и плохих, а не распоряжаются им; анализируемый готов теперь пересмотреть все, что получил от людей, воспитавших его; и все, что он с этим наследством сделал.
Книга известного французского психоаналитика Джойс МакДугалл — сборник сценариев различных психических театров. Прочитать эти пьесы будет интересно как специалистам психологам, психоаналитикам и психотерапевтам, так и всем невольно занятым в них актерам.
ББК 88
ISBN 5-88787-021-4
© Joyce McDougall, Theatres of the mind: illusion and truth on the psychoanalytic stage, 1985 © Перевод с английского, E. Замфир, 2002 © Научная редакция, M. Решетников, 2002 © Дизайн серии, А. Красноперов, 2002 © Издательство ВЕИП, 2002
Ради охраны частной жизни пациентов изменены все имена и подробности, по которым их можно было бы
узнать.
Каждый человек надеется стать кем-то, только чтобы обнаружить, в конце концов, что он - это он.
Раймон Дево, французский актер
«Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры». По глубокому убеждению Шекспира, нам не так-то просто уйти от ролей, являющихся неотъемлемой частью нас самих. Каждый из нас втянут в разворачивающуюся драму жизни, сюжет которой, как оказывается, неотвратимо повторяется.
Принимая театр как метафору психической реальности, я надеюсь избежать стандартной психиатрической и психоаналитической классификации. Обозначить кого-то как «невротика», «психотика», «сексуально извращенного» или «психосоматика» — разве что не обозвать его; настолько далеко это от адекватного описания того, что так тонко и сложно — человеческой личности. Обозначение не только укрепляет иллюзию, что мы сказали нечто, этому человеку вполне подходящее, но и подразумевает, что все мы прочие — свободны от психических драм, стоящих за симптомами, к которым относятся эти термины.
У нас всех есть невротические конфликты, наши маленькие области личного сумасшествия, (по крайней мере, давайте надеяться на это); все мы подвержены психосоматическим срывам при стрессе; и у всех бывают извращенные фантазии и невозможные сновидения. Каждый из нас укрывает в своей внутренней вселенной множество «персонажей», частей самого себя, которые порой действуют наперекор Друг другу, вызывая конфликты и душевную боль в нашем сознательном Я. Ведь мы почти не знакомы с этими скрытыми актерами и их ролями. Хотим мы этого или нет, наши внутренние персонажи постоянно стремятся на сцену, чтобы сыграть свои трагедии и комедии. Хотя мы редко берем на себя ответственность за наши тайные театральные постановки, их постановщики находятся в нашей собственной голове. Более того, именно этот внутренний мир с его репертуаром определяет большую часть того, что случается с нами во внешнем мире.
Кто же пишет сценарий пьес? О чем их сюжет? И где они исполняются?
Язык информирует нас, что автора сценария зовут Я. Психоанализ учит нас, что сценарии были написаны годы назад наивным детским Я, боровшимся за выживание во взрослом мире, чья драма так разительно отличается от детской. Эти психические пьесы могут исполнятся в театре нашей души или тела, могут разыгрываться во внешнем мире, иногда захватывая души и тела других людей, а то и общественные институты, в качестве сцены. Мы также можем перемещать наши собственные психические драмы с одной сцены на другую, когда стресс захлестывает нас. Ведь Я — персонаж весьма многогранный. Давайте прислушаемся к пациенту Бену, излагающему без пропуска все мысли, приходящие ему на ум, как потребовала его аналитик:
- Я не знаю, как точно выразить, что я чувствую. (Это Бен-анали-зируемый, укладывающийся для сессии.)
- Одно я знаю наверняка, то, что я сыт по горло моей женушкой и всей ее семейкой. Вышвырнуть бы их всех вон! (Это Беи в возрасте около трех лет, когда его собственная семья была для него невыносима.)
- Я не понимаю, ни как Дженни их выносит, ни зачем навязывает их мне. (Бен-жертва теперь предъявляет требования на компенсацию в виде сочувствия, но при этом упускает из виду тот факт, что, кажется, сам выбрал жену, которая воплощает все бескокой-ные стороны его собственного семейства.)
- Я на самом деле ее люблю, я бы пропал без нее. Только с тех пор, как я встретил ее, я узнал истинное счастье. (Это говорит Бен — муж и любовник.)
- Но я все еще думаю, что мог бы сложить чемоданы, да и отправиться на Борнео на пару месяцев с Энди; мы всегда ладили — и он тоже устал до тошноты от всего. (Здесь вставляет словечко гомосексуальное подростковое Я Бена.)
- Черт! До чего я ненавижу своего шурина! Он думает, что представляет собой что-то, только потому, что делает по стольку-то тысяч в месяц! (Это тоже гомосексуальное Я Бена, но соревнующееся, которое в детстве было наполнено восхищением и завистью к старшему брату. А тот у мамин любимчик, «заправлял курятником».)
- Господи! Где же я во всем этом? (Анализируемый вернулся на аналитическую сцену и начинает собирать актерский состав.)
Очевидно, что Бен, который хочет вышвырнуть жену и семью из дома, вовсе не тот Бен, который жену нежно любит, и не тот, который любит Энди и ненавидит шурина. Так который же из них Я?
Свободные ассоциации, существенные для работы анализа, позволяют нам открыть, как много разных людей внутри нас претендуют на то, чтобы быть нашим Я. Но трудно расслышать, что говорят несколько людей, если они говорят одновременно — как они обычно и делают, говоря в нашем бессознательном. Фактически, Бен вытащил пять любимых сценариев своего Я из архивов сознания в первые же несколько минут сессии, как и поступает большинство анализируемых, когда могут позволить своим мыслям странствовать свободно.
Хотя получить разрешение на свободные ассоциации — редкая возможность, немыслимая в обычной социальной ситуации, многие пациенты сопротивляются в ответ на приглашение «говорить все», даже в рамках терапии. Иногда пациенты относятся к аналитическим отношениям, как если бы они были социальными, сторожа и ухватывая мысли и суждения аналитика. В иное время они боятся встретиться с собственными мыслями и чувствами, столкнувшись с малознакомыми или неприемлемыми аспектами собственной личности. Кроме того, некоторые анализируемые боятся утраты контроля, присущей свободному странствию мысли: они боятся запутаться или выглядеть безумными. Их умалчивания известны как сопротивление аналитиическому или терапевтическому процессу и требуют к себе уважения до тех пор, пока анализируемый не почувствует себя способным принять конфликты и парадоксы, порождающие сопротивление.
Другой пациент, Джордж, начинает сессию, говоря, что мысли у него — ерундовые и никому не интересные. Когда аналитик указывает, что об этом трудно судить, потому что никогда нельзя предсказать, куда наши мысли нас заведут, он неохотно отчитывается, что спешил выйти из дому, как всегда опаздывая, когда жена, Сью, окликнула его.
- Джордж, ради Бога, не забудь снова про химчистку!
- О, черт! Неужели ты не можешь сама? Моя контора черт знает, как далеко от химчистки!
- О-о! Ты прямо как моя мать. Она всегда была черт знает, как далеко, когда была мне нужна!
- А ты — прямо как моя! Вечно просила сделать ее дела за нее.
- По крайней мере, твоя мать не работала весь день в юридической конторе, и не приходила потом домой готовить и стирать!
Джордж продолжает сессию, говоря, как он всегда восхищался профессиональными способностями Сью, так непохожей на его мать, привязанную к дому и гордящуюся этим, но при этом в первый раз он задумывается, не сыграло ли с ним его мысленное Я злую шутку. Ему приходит в голову, что он мог выбрать Сью именно потому, что она во многих отношениях так похожа на его мать. Затем он возмущается, потому что она так плохо делает все по дому. Сессия продолжается и личность внутри Джорджа, тайно страдающая по хозяйственной заместительнице матери, которая организовала бы его жизнь до совершенства, продолжает оставаться на сцене. Но Джордж не хочет эту личность знать, пока с удивлением не обнаруживает, что домашние сцены становятся все тяжелее и случаются все чаще. Становится ясно, что ему пора бы уже повернуться лицом к двум конфликтующим частям себя самого и создать для них возможность диалога, ибо каждой из них есть, что сказать.
В драмах, из которых и состоит человеческая жизнь, мало что оставлено на волю случая. Все же мы часто предпочитаем верить, что мы лишь игрушка в руках судьбы и вынуждены без всякой награды решать задачи, представляющиеся существенно необходимыми, и выполнять неясные желания, которые мы никак не можем признать за свои собственные. Не осознавая тайный выбор, правящий нашими решениями, мы редко можем дать связный отчет в нашем выборе партнеров и профессии или объяснить ту смесь успеха и неудач, к которой может привести любой выбор. Мы не можем уйти от ролей, которые наши бессознательные Я заставляют нас играть, часто используя при этом людей из нашей сегодняшней жизни как реквизит для решения проблем прошлого. Только когда мы пытаемся воссоздать повседневные сцены на психоаналитических подмостках, мы часто с ужасом открываем, что находимся в разгаре представления, и все-таки понятия не имеем, о чем же эта пьеса, и кто ее персонажи.
Кем были мы, когда затеяли дурацкий спор с новым соседом? Мы с такой силой спрашивали, что он, черт возьми, думает о себе, паркуя машину так, что теперь невозможно выехать на проезжую часть, что совершенно не обратили внимания на нашу роль в последовавшей дискуссии, которая закончилась ко всеобщему неудовлетворению. Ну конечно же, этот вторгшийся пришелец весьма похож на двоюродного братца Дэйва, который приехал к нам жить, когда ему было восемь лет, и занял добрую половину нашей детской «проезжей части». Это его заманчивые машинки и солдатики были везде разбросаны, так что для нас и места не оставалось! Это могло быть 30 лет назад, но Дэйв все еще здесь, среди наших внутренних персонажей, и мы все еще пытаемся включить его в любую похожую житейскую сцену, используя подходящего парня, чтобы он сыграл его роль, да так, чтобы мы наконец могли сказать ему все, что о нем думаем.
Таким образом, каждое Я из тайного внутреннего театра раз за разом играет роли из прошлого, используя открытую в детстве технику и воспроизводя с жуткой точностью все те же трагедии и комедии, с той же концовкой и теми же порциями боли и удовольствия. То, что когда-то было попыткой самоисцеления при столкновении с душевной болью и конфликтами, теперь стало симптомами, которые продуцирует взрослое Я, следуя забытым детским решениям. Психические сценарии, сложившиеся в результате, можно назвать неврозами или нарциссическими расстройствами, пагубными пристрастиями или извращениями, психозами или психосоматическими заболеваниями, но они ведут свое происхождение от потребности нашего детского Я защититься от психических страданий.
Давайте взглянем пристальней на эти вытесненные сценарии, от которых видимым остался лишь след симптомов. Все драмы, трагические или комические, раскрывают перед нами борьбу мужчин и женщин, столкнувшихся с яростными силами инстинктов в мире, предлагающем мало помощи в разрешении конфликтов. В смятении любви и ненависти, желая столько же угодить близким и соблазнить их, сколько наказать их и разрушить, с самого детства мы все вынуждены искать компромисс с двумя основными гранями внешней реальности: Запретным и Невозможным. Они формируют неизбежные границы, внутри которых и конструируется наша личная идентичность. С помощью или вопреки помехам «других» — людей, которые растят нас, и общества, к которому мы принадлежим, каждый из нас пытается найти решения, которые уложатся в крайности наших запретных либидинальных устремлений и невыполнимых нарциссических желаний.
Запретное можно (по определению) исполнить — в принципе. Например, теоретически возможно совершить инцест или отцеубийство. То, что такие деяния считаются невозможными, исходит из преграды вытеснения, которая делает немыслимыми столь нагруженные виной желания. С другой стороны, истинно Невозможное связано с неизбежными нарциссическими ранами, которые наносятся человеку с самого рождения, начиная с раны разделения неразрывного единства с матерью. Они гораздо менее доступны вербальному осмыслению и требуют контр-вложений и компенсаций иного порядка.
Психический репертуар Запретного в невротическом театре включает бесконечные вариации на эдипальную тему, в ее гомосексуальном и гетеросексуальном измерениях. Вместо наслаждения правом взрослого на сексуальные и любовные отношения и нормальное нарциссическое удовлетворение, которое дает работа и сублимационная деятельность, Я все силы тратит на борьбу за эти права. Между тем расстроенный ребенок, скрытый внутри взрослого, жертвует удовольствием и удовлетворением в обмен на компромиссное решение, которое ведет к созданию невротических симптомов и затруднений. Эти компромиссные решения, выстроенные для защиты сексуальности или ее удовлетворения кружным путем, скрыты атмосферой запретов, тревоги и вины.
Запретное, как подразумевает его этимология, всегда связано с тем, от чего ребенка отговаривали (ставили вербальные преграды, вое-прещали). Его репертуар, следовательно, состоит из плотно сгущенных вербальных текстов, которые повествуют о бурях и преградах в одиссее желания. Первые три «сцены из психической жизни», приведенные в главе 2, иллюстрируют перемежающиеся силы влечения к Запретному и отвращения от него. Они сохраняют, в форме окаменелости, плод детских сексуальных теорий и фантазий. Такие творения, замечательные по своей судьбе и общему воздействию, на самом деле — закодированные версии сложных пьес.
