Читаем Сын Лаймы онлайн бесплатно

…А бывает, и не такое ещё пригрезится. На свете всякие чудеса ведь случаются. Вот, к примеру, мой дед был таким силачом, что от его храпа ядрёного крышу бывало напрочь размётывало. Ага! Только приляжет он соснуть на кровать да начнёт слегонца этак похрапывать, как глядь — а полкрыши уже как не бывало! Разлетелася от храпа невесть куда. Поэтому дед особый подвал для себя выкопал, чтобы в нём спать-почивать. Только так мы от его храпа страшного и спасались.

А, говорят, что его дед был ещё сильнее. Он своим чихом смерчи даже вызывал! Чуть он простудится мал-мало, расчихается — а смерчи чихательные так и пойдут по округе гулять! Где дерево с корнем вырвут, где сарай в щепки разнесут, а ино и в баронскую усадьбу нагрянут и там дикого шороху наведут. Барон даже специального лекаря к деду приставил, чтобы тот за ним следил и загодя недомогания его перехватывал. Лучшими лекарствами деда лечили, чтобы он не чихал, зараза! Да только, говорят, всё зря.

Ну а его дед, бают, ещё был сильнее. Он, когда кашлял, то землетрясение неслабое этим порождал. Оттого и жил он отшельником в глухом лесе. Из-за этого видать и простужался. В лесу ж холодно — а то! Так к тем местам никто и близко не приближался — трясло ж там постоянно. Ещё бы — дед простуженный по лесу шарится, кашляет там не переставая — страх да и только! Мрак! Народ от этого деда был чисто в панике.

Короче, силачи в старину попадалися такие, что нынешние им и в подмётки не годятся! И животные тоже были им под стать. У другого моего прадеда обитал, к примеру, такой бык, что копны сена на облака играючи закидывал. Рога у него, по слухам, были железные, лоб медный, а копыта каменные. Как-то раз, только баронские крестьяне сено в копны сложили, а тут вдруг этот бычара откуда-то выхватился — швырк-швырк-швырк! — да и пошвырял на облака копны все до единой. Так они на том облаке по небесам и поплыли. В Польшу наверное, а может быть и в Германию… В Германии ж сена маловато. То-то, я думаю, германцам этим была радость — сено наше, на облаках просушенное, к ним вдруг попадало!

В общем, с этим гадским быком никто не мог справиться. Кроме одного мальчугана. У него особая свистулька была сделана, которая, если в неё подуть, дудела жутким слепнем. А бык тот ужасно этих слепней почему-то боялся. И только лишь бычара вредный как следует разбуянится — а тут этот малец со своей свистулькой! Как засвистит он слепнем волшебным, так бык враз хулиганить завязывает и тихенько так — топ-топ, топ-топ — к себе, значит, в загончик…

Правду говорю!.. Хотя и вру конечно. Не могу, понимаете, не врать — таковым видно уродился. Меня и папаня нещадно порол, и сам барон всяко грозил, и маманя слёзно просила: «Ну не ври ты, Янка, пожалуйста, чтоб тебя, поганца, черти побрали!» — как об стенку горох. Вру и всё! Я даже в пиве язык отмачивал и в меду его обмазывал, чтобы к нёбу он прилип — а фигушки-макушки! Как начну что-нибудь брехать, так по те поры не угомонюсь, пока сильно не проголодаюсь.

Вот, к слову, я тут одну сказку вам расскажу. Про слепней да силачей этих самых… Наичистейшая правда, между прочим, клянусь моими дедами невероятными! Ага. Язык, видите ли, очень хочется поразмять, а то он от мёду да от пивка стал чуток эдак вялым.

Итак, началась эта правдивая — даже наиправдивейшая история — вот, значит, как:

Однажды в стародавние времена в стране одной дальней под названием Марземляндия жил да был бедный некий рыбак по имени Янка. Проживал он с женой своей Мартой на самом берегу большого озера, имел для рыбацкого своего ремесла лодочку-плоскодонку, а кормился тем, что ловил сетью рыбу и продавал её затем в городе. Но то ли рыбаком он был не слишком способным, то ли просто ему не везло, а — не мог Янка обеспечить семью достойно, отчего приходилось им с Мартой сиживать часто впроголодь.

Землицы-то своей собственной был у них всего лишь клочок, а с такой-то площадочки овощей ведь не напасёшься.

Но самой большой бедой было не это, а то, что не дал им боженька вынянчить ребёнка. Был, правда, в молодости у них крошка-сыночек, но он всего лишь месяц на белом свете пожил, а потом взял, да и помер. И с тех самых пор как отрезало: не беременела Марта, и всё!

Такое вот печальное дело. Худо было в Марземляндии без детей! Особливо без сыночков. Как старичью прожить-то без сыновней опоры? Как прокормить себя в дряхлом возрасте?

Это было делом почти невозможным, и век стариков да старух бездетных был коротким.

По такому вот горькому поводу у Марты слёзы на глаза частенько наворачивались. Особенно по воскресным дням, когда они с Янкой на мессу в божницу хаживали. Там-то народу хватало, а среди взрослых и дети попадалися в немалом достатке. И вот только лишь смех детский где-нибудь раздастся, или даже ребячий плач, как у бедной Марты от этих звуков ажно сердце в груди сжималося, и терзалася в тоске-печали её душа.

Женщиной она была уже немолодою, хотя и старухой назвать её было б неправильно, ибо разменяла она пару лет назад пятый только десяток. В таком же возрасте не молодом и не старом большинство женщин дитё родить уже и не мечтали.

И вот как-то раз, в месяце осеннем сентябре, когда погода стояла на удивление светлая и чудесная, отправился Янка из дому по делам, а когда вернулся, то привёл он с собою некую странную бабушку. Вёл он её по тропке к их домику, за плечики согбенные бережно спутницу поддерживая, а когда довёл-таки её до крыльца, то вышедшей жонке вот что порассказал:

— Слушай-ка, Марта, надо нам эту вот бабку до утра у себя приютить. Как видишь, это нищенка. Сунулась она было за подаянием к Мартыньшу, да только этот негодяй прицыкнул на неё собак. Гляди — всё платье псы ей порвали! Если бы я палкой свору не отогнал, то пришлось бы старой плоховато.

— Хорошего дня, хозяюшка! — заулыбалась старушка Марте и даже ей закланялась, — Ох, и добрый же у тебя муж! Дай ему боженька всего наилучшего!

«Хм, тоже мне, добрый, — усмехнулась про себя женщина усталая. — Простоват он, это правда, а доброту ведь на хлеб не намажешь, да на рынке её не продашь».

Глянула она на старушку повнимательнее, и почему-то на сердце у неё тепло стало. Та-то маленькая такая была, совсем-совсем седая, а одета она оказалась хоть и в старое, но слишком уж яркое для нищенки платье. Юбка у бабули сей весёлой действительно оказалась порванной и требовала посему немедленного ремонта, ибо расхаживать в этаком отрепье старому человеку было негоже.

Особливо милостыньку выспрашивать у людишек-то божьих.

А надобно вам сказать, что правили Марземляндией тогда чёрные злые бароны, и весь местный народ притесняли они чисто безбожно. Местный, к примеру, барон, коего звали Францем, угнетал своих крепостных прямо невероятно. Можно даже сказать так, что он, собака этакая, просто-напросто лютовал, и шкуру с крестьян своих драл со всем мясом. По всему поэтому, злата-серебра с каменьями драгоценными да всяческих прочих богатств у Франца было аж навалом, а народишко его частенько и до скотского не дотягивал состояния. Немудрено, что от таковского гнёта да невзгод частым гостем в домишках ветхих был голод, и чтобы не протянуть ноги, бродили и стар и млад по окрестным дорогам с побиральною сумою.

— Ладно, веди, Янка, старую в дом, — сказала, наконец, Марта, над нищенкой бедной сжалившись, — Так и быть — юбку я ей заштопаю.

Заулыбалась бабуля ещё радостнее, речи сии приветливые услыхавши. И то — не особо ведь часто нищих в домах привечали. И слишком уж ругать за то людишек было нельзя: у самих бывало не находилось даже куска, и брюхо к хребту с голодухи аж приставало. Тут уж, как говорится, не до подачек с подаяниями — детишек лишь бы прокормить кое-как да себя в придачу пропитать бы.

Дом же у рыбака Яниса мало чем от прочих халуп отличался: был он низким, приземистым, в длину довольно вытянутым и деревянным. В одном конце проживали сами хозяева, а в противоположном конце находился кут, где обитала лошадка, коза, три курицы и красный петух-забияка… Крышей их дому солома служила уложенная, а на южную сторону выходило единственное махонькое оконце. У других же частенько в домах и вовсе окон никаких не бывало, потому что за каждое такое «роскошество» баронской власти побор особый выплачивать полагалось. Как, впрочем, и за трубу, и за пол дощатый. Поэтому большинство домиков марземляндских топились по-чёрному, а о деревянных полах никто даже и не мечтал: землю просто-напросто до каменного состояния они утаптывали, и в буквальном смысле этого слова на земелюшке проживали.

Вот так-то!

Привёл Янка бабку понравившуюся в дом и посадил её на лавчонку. И чует вдруг Марта — как-то странно от незнакомки попахивает. От многих нищих запашок тянул неприятный, ибо в их положении незавидном гигиену-то разводить не особенно и пристало. А тут принюхалась Марта носом своим вздёрнутым — а он у неё обонял здорово, — и удивилась она прямо очень. Ведь старушка не пахла даже, а чисто благоухала, ага! Вроде как жасмином от неё тянуло, черёмухой, мёдом, и всякоразными пахучими цветами…

Впрочем, запах сей был несильным, так что, к примеру, Янка как будто ничего особенного и не ощущал. Или значения не придавал чепухе этой на его взгляд маловажной.

Расселася старушенция возле плиты, довольно захихикала и песенку весёлую стала напевать. Попросила её Марта юбчонку с себя снять, чтобы заштопать её как надо, а Янку во двор она прогнала: давай, говорит, отсюда ступай — иди вон сетки свои починяй!

А у этих марземляндцев верховенство жён над мужьями было не в диковинку. Иной раз смотришь: детина без малого в сажень ростом — а местный народ всегда отличался своей высотою, — но жонка им вовсю-то командует, а иногда и ест его даже поедом… И что удивительно — редко кто из мужиков всерьёз-то огрызался. Хмыкнет, бывало, верзила обиженный этак невозмутимо, плечами слегка пожмёт, да и скажет беспечно: «Чего уж тут поделаешь!.. Делать-то вроде нечего. А-а! — махнёт он рукою, — дурная баба она и есть дурная, что с неё взять-то!»

После чего пойдёт да как баба ему велела, так всё и сделает в точности.

Вот и с Янисом было также. Марту свою он уважал, и характера её крутого чуток побаивался. Поэтому вышел он во двор тотчас и принялся кое-чего налаживать по хозяйству.

А где-то через полчасика сама уже хозяюшка из дому по воду выходит и говорит мужу почему-то шёпотом:

— Ты кого это, вахлак-недотёпа, в дом наш привёл? Старушонка-то умом явно тронутая! Говорит ну совсем же несвязно! Опасаюсь я с сумасшедшей бабкой под одной крышей спать.

Потопал Янка в дом, смотрит — точно! — старушка эта в юбчонке заштопанной по комнате кружится в странном танце, колодочку дубовую набере́мок она взяла, в платок Мартин её обмотала, и вроде как ребёночка заместо деревяги на руках своих представляет.

Ещё и напевает голосочком забавным, словно бы баюкая дитятю качаемую:

— Вот видишь, — вошедшая с ведром Марта мужу в спину тычет, — бабка-то с явным прибабахом! Гляди — колодку нашу словно сынка укачивает!

— Э-кхым! — громко прокашлялся Янка, внимание гостьи странной к себе привлекая, а потом её и спрашивает:- А что это, бабушка, у тебя на руках — никак ребёночек, а?

— Да-да! — отвечает та возбуждённо. — Это, дорогой Янис, мой сыночек! Видишь — на ручках моих он заснул. Люлечку бы ему… Нету у тебя случаем какой-нибудь люльки?

«И впрямь-то старуха рёхнулась, — почесал затылок Янка, — Ну и дела! Совсем ведь умишком она плохая…»

А сам бабуле не отвечает, а лишь головою отрицательно качает: нету, дескать, у меня люльки никакой, и где её взять, не ведаю я нисколько.

Заплакала тогда старушка безумная, да этак-то горько. Эх, запричитала она жалобно: негде моему сыночку приклонить головушку — один он во всём мире, одинёшенек!..

И до того слезливо она там причитала, что всколыхнула своим плачем горестные Мартины переживания. Вспомнила она вдруг сынка своего, кроху Зиедониса, умершего смертью безвременной во младенчестве, и обильными слезами аж залилася. И вот плачут две женщины эти разные, каждая о своём убивается, и от вида этих терзаний даже у сурового Яниса сердце в груди размочалилось.

— Послушай-ка, муженёк, — обратилась, всхлипывая, к супругу Марта, — а разве люлька от Зиедониса у тебя не осталася? Ты ж ведь, помнится, на чердак её отнёс, когда малютка наш помер — мы же хотели и второго родить ребёнка. А если она и сейчас ещё там, а? Давай-ка сходи, глянь, а если найдёшь, то неси её сюда. Авось бабка и успокоится тогда…

Делать нечего, что ж. Покряхтел мужик недовольно, но женину волю сполнил. Взял он лестницу, к стене её приставил, залез на чердак, глядь — ёлки-палки! — и впрямь ведь люлька берёзовая в уголке завалялася.

Взял он да в дом её и принёс, и без лишних слов к потолку подвесил.

Враз к бабуленции вернулось её веселье! Попросила она Марту наложить в люльку чего-нибудь помягче, потом уложила туда колоду и стала её укачивать.

Да ещё и звуки баюкальные забормотала в придачу.

— А скажи-ка, бабушка, — вздумалось вопросить тут Янке, — а разве у деревяшки этой дубовой имеется душа, а?

— Душа?.. — переспросила старая, а потом аж с лица она спала, — Ах ты ж, боженька, как же я об этом не подумала! Душа, душа… — и она принялась с безумным видом глазами окрест шарить, а потом как крикнет радостно: А, вот, нашла!!!

Да подскакивает прытко к оконцу их махонькому.

— Вот где душа сыночка моего летает! — воскликнула душевнобольная совершенно невменяемо. — И до чего же хорошая душа-то!..